Записки для Пелле - Марлис Слегерс

– Ты о ком?

– Ну, сверлильщик этот.

– Точильщик? Нет, не думаю.

Я сел рядом и подал ей кружку.

Эва взяла пакетик с маршмеллоу и бросила парочку мягких белых кубиков в какао. Свечи нежно подсвечивали её лицо. Сидеть здесь вместе было волшебно. Арана я тоже затащил обратно наверх, и теперь он спал в уголке.

– Что, у вас с Тычком на сегодня не было никаких планов?

Я выловил языком из кружки слегка подтаявший кусочек маршмеллоу.

– Между нами всё кончено.

Я чуть не подавился.

– Кончено?

– Да, оказалось, мы не слишком друг другу подходим. Поначалу всё шло хорошо, но недолго. И вдобавок я тоже рассердилась на него за то, что он забрал у тебя записку. Я считаю, это неправильно, и не круто или что он там себе вообразил. Так что ты не думай! Но мы остались друзьями. Не поссорились, просто расстались. А вы с… с Лоттой? Между вами… Ну, то есть, вы правда вместе? Разве это возможно? Она же намного старше!

Я мог бы соврать. Вот только она бы вряд ли поверила. Да и потом, зачем врать-то?

– Мы с Лоттой добрые друзья. Она мне во многом помогла последнее время.

– А.

Мы оба замолчали. Эва больше не с Тычком. Странно. Ведь я именно на это и надеялся – что они расстанутся. Только думал, что Тычку тогда будет плохо, ведь он потеряет то, чего терять не хотел, как я с запиской номер 9. Но ему вовсе не плохо, ему очень даже ОК. Выходит, иногда желания исполняются, но не так, как ты представлял.

Сквозь щели в домик проникал ветер. И от дождя крыша не защитит. К счастью, ночь стояла ясная. Эва поёжилась от холода и обхватила обеими руками тёплую кружку.

Я взглянул на свой спальник.

– Хочешь, накину на тебя?

Она удивлённо посмотрела на меня и сбросила обувь.

– Но тебе тоже холодно. Знаешь что? Давай вместе залезем.

Никогда не лежал в одной постели с девочкой. Первые несколько ночей после папиной смерти я провёл рядом с мамой. До рассвета мы шептались о папе, обменивались воспоминаниями. Это, конечно, совсем не то же самое, что быть здесь с Эвой, самой красивой девочкой, какую я только знаю.

Эва расстегнула молнию и развернула спальник на матрасе. Легла и поманила меня. Я неловко пристроился рядом. Мы касались друг друга боками. Её бедро рядом с моим, моя нога рядом с её. Какое-то время мы молча таращились в щелистый потолок. В трепещущем свете свечей казалось, будто крыша слегка покачивается.

По телу разлилось приятное тепло.

– Та коробка с записками, – вдруг спросила Эва и кашлянула. – Сколько там ещё осталось? Ты уже все прочёл?

– Нет. Две трети.

Я стал рассказывать ей о записках, и она слушала, затаив дыхание. Я рассказал о деде. Об Инез и о платье, которое украла Лотта. О видео, которое записал папа. О том, как я играл на вокзальном пианино. О Джеке. И о письме, которое я ещё не читал.

– А когда прочтёшь? – спросила Эва.

– Понятия не имею, – ответил я. – Оставил его напоследок.

– Как здорово, что твой папа это придумал! И мне очень жаль, что я разболтала всё Карлу. Это твоя история. У меня не было права об этом распространяться.

Она потянулась к пакетику и взяла два кубика маршмеллоу – для меня и для себя.

– А твоя мама? Этот Джек – они теперь вместе?

Странно: из уст Эвы эти слова не показались мне такими уж невыносимыми.

– Не знаю. Она говорит, что нет. Но он однажды у нас ночевал. В гостевой, правда, но всё же. И, по-моему, маме нравится наш учитель. Она с ним как-то в ресторан ходила.

– Хендерсон? – удивлённо распахнув глаза, переспросила Эва и засмеялась. Её смех звенел в воздухе, словно стеклянные пузырьки.

– Ну да…

Мне и самому сделалось смешно. Потому что внезапно я понял, как это приятно – влюбиться. Быть здесь вместе с Эвой, которую я знаю всю жизнь. К тому же, в последнее время мама снова стала больше похожа на… маму. Ту, какой она когда-то была. Не совсем, но немножко. Как расколовшееся блюдце, которое склеили. В Японии разбитые тарелки, вазы и миски часто чинят, соединяя части золотым лаком. Это называется кинцуги, что означает «золотая заплатка». Японцы не сокрушаются о том, что вещь перестала быть идеальной, а показывают, какими красивыми могут быть трещина или надлом, подчёркивая их золотом. Так и с мамой. Она наложила заплатку на трещину между старой и новой жизнью.

– Было бы хорошо, если бы у твоей мамы кто-нибудь появился. – Эва взяла меня за руку.

– Да, – согласился я.

Ее рука пылала в моей. Мы лежали и смотрели в темноту.

Мы молчали. Вокруг стояла тишина, только сверчки стрекотали в ночи.

Рядом что-то зажужжало, и я открыл глаза. В домике мигал странный синий свет. Рядом лежало что-то тёплое – Эва.

Мы заснули!

Мигал вибрирующий телефон Эвы. На экране высвечивалось «Мама».

Я повернулся к Эве и легонько потряс её за плечо.

– Эва, тебе мама звонит.

– А? – Она непонимающе заморгала, потом подскочила и схватила телефон. – Черт!

Уже четверть первого, увидел я на экране. Мы так долго проспали!

– Привет, мам!.. Да, прости, я у Пелле… Да, надо было написать, извини! Совсем забыла. Я же говорю, извини. Сейчас приду! Да, правда.

Эва отключилась и посмотрела на меня.

– Ох! Надо идти! – Она отбросила спальник, обулась и поползла к лестнице. – Ты оставайся, я сама спущусь.

Свечи по-прежнему горели. Потухла только одна. Эва начала спускаться, последним в темноту погрузилось её лицо. Ступив на землю, она снова зажгла фонарик на телефоне и исчезла вместе с его огоньком, как светлячок в ночи.

Заснуть мне удалось нескоро. Без Эвы было холодно.

* * *

После завтрака – я пожарил яичницу и посыпал её маршмеллоу (худшая идея за всю историю человечества) – я играл с Араном. Позвонила мама.

– Как прошла ночь?

– Неплохо. Спалось, правда, так себе.

– Да? Всё-таки страшно было? Почему бы тебе просто не прийти сюда сегодня вечером? У Джека уютно. Тебе наверняка будет интересно. У него есть разные окаменелости и насекомые в рамках. И старая кошка.

– А как же Аран?

– Джек говорит, его можно взять с собой. Кошка спит на втором этаже.

Может, мысль и вправду неплохая.

– Мне скоро на футбол. В двенадцать у нас игра. А днём надо ещё сделать