Записки для Пелле - Марлис Слегерс

Я взял телефон, чтобы посмотреть фильм, который загрузил заранее (не ужастик – в такой обстановке это было бы не слишком разумно), и на экране вспыхнуло имя Эвы. Сердце на миг замерло, но потом я улыбнулся. Лотта была права. Эва всё-таки вернулась, как бумеранг. Мерцание экрана волшебным светом играло на стенах домика.

Я нажал «ответить на звонок» и прошептал, будто боясь потревожить темноту:

– Привет.

– Привет! Это я. Чем занимаешься?

Я скучал по нашим разговорам. С тех пор, как Эва начала встречаться с Тычком, мы перестали вместе ходить в школу и звонить друг другу.

– Лежу в домике на дереве. Буду сегодня здесь ночевать.

– Почему? И почему ты так тихо говоришь?

– Не знаю, – снова прошептал я. Мне казалось, иначе я чувствовал бы себя здесь, на природе, незваным гостем. – У нас дома травят жука-точильщика. Жуткая вонь. Мама ночует у Джека, а я здесь, чтобы не надышаться химии. Через два дня вернёмся.

– Ха! Выходит, вас вытравили вместе с жуком! Ночёвка на дереве – вот это приключение! Слушай, а давай я приду? Родители ушли на день рождения и наверняка до полуночи не вернутся. А я тут просто болтаюсь без дела, смотрю телек. Через десять минут буду у тебя!

* * *

Эва вынула из сумки пакет с маршмеллоу, положила на стол в саду и погладила по голове Арана. По её виду было незаметно, что она просто болталась на диване перед телеком. Но, может, я просто плохо понимал девочек. На ней была красивая белая рубашка с джинсами и полусапожками на каблуках. На лице поблёскивали крупинки золотистой пудры. От Эвы приятно пахло. Не клубникой и солёной морской водой, как обычно (хотя этот привычный запах мне тоже нравился), а какими-то духами.

После нашего разговора я сгонял к себе в комнату. Быстро почистил зубы и натянул обычную майку вместо пижамной. В доме висел странный химический запах, но Джек разрешил ненадолго забегать внутрь, чтобы сходить в туалет или что-нибудь взять.

– Это не смертельно, если только ты не жук-точильщик, и плохо тебе тоже не должно стать. Вот только спать в этой вони всю ночь не стоит. Проснёшься с тошнотой и раскалывающейся головой, – объяснил он.

Эва улыбнулась мне. Я вдруг заметил, что она уже не настолько выше меня.

– Хочется уже увидеть этот домик. Я ещё ни разу в нем не была, – сказала она. – Давай возьмём с собой какао и разожжём там небольшой костёр?

– Плохая мысль: так мы весь домик спалим. Но какао взять можно. Добавим в него маршмеллоу. В домике есть свечи, можно зажечь.

Эва прошла в кухню и взяла две кружки. Налила туда готовое какао из холодильника и поставила в микроволновку. Эва свободно ориентируется у нас на кухне. Раньше она постоянно заходила в гости, но после папиной смерти почему-то перестала. Думаю, из-за мамы. Её горе всех отпугивало. Может, люди боялись, что оно заразно.

Подогрев какао, мы вышли в сад. Эва шагала впереди и тихо что-то напевала, то и дело оглядываясь на меня. Как сирена, заманивающая Одиссея на остров.

Идя за ней по саду, я вспомнил другой вечер.

Папа тогда сидел в кресле, утопая в подушках. Он так похудел, что напоминал ребёнка. Перед ним в корзине для костра горел огонь. Мы втроём сидели вокруг – так он захотел. Вообще-то было слишком холодно, чтобы сидеть в саду, но он настоял. Мы все понимали, что ему осталось недолго, и папа пытался делать то, что любил, например, сидеть у костра, болтать, смеяться или просто вместе смотреть на танцующее на ветру пламя.

Из корзины ему на колени ветром надуло немного пепла. Он стряхнул его и спокойно взглянул на нас.

– Я не хочу, чтобы меня похоронили. Предпочитаю кремацию. А когда придёт время и вы найдёте хорошее место, я бы хотел, чтобы вы развеяли мой прах там, где вам нравится.

В тот раз мне как никогда трудно было сдержать слезы, сколько фактов не перебирай в голове. Я думал о клещах, которые иногда могут прожить без еды до пяти лет. Единственная их пища – это кровь. Клещи слепы. Они чувствуют под собой тепло животного или человека и в подходящий момент падают на жертву. А потом выискивают удобные местечки, чтобы присосаться. Такая трапеза может длиться несколько дней. Существует вид клещей, которые могут выпить в шестьсот раз больше собственного веса. Их кожа легко растягивается, и, напившись, они так раздуваются, что сваливаются со своей жертвы. Сожри я тридцать три тыщи кило чего-нибудь, я бы тоже свалился. Да что там, я бы просто помер! Я пытался представить себе, каким огромным и круглым я бы тогда стал.

Вот только это не помогало. Горло свело, и я расплакался. Мама обняла меня и сердито зыркнула на папу.

– Разве надо сейчас об этом?

– А когда, если не сейчас? – возразил папа. – Когда я умру, уже не смогу рассказать вам о своих пожеланиях.

Тут он был прав.

– Пелле, не плачь. – Папа посмотрел на меня. – Не надо. Это нужно однажды обсудить, чтобы вы знали, что э… что со мной потом делать.

Я где-то читал, что на индонезийском острове Бали кремации проходят очень празднично. Сперва умерших хоронят, а потом строят специальные платформы на колёсах и украшают их. Иногда они выглядят как гигантские башни или разукрашенные буйволы из папье-маше. На всё это уходит много времени и денег, поэтому бывает, что кремации приходится ждать целый год. Наконец тело достают из могилы и кладут на платформу. Отвозят её в место, где состоится церемония, и там поджигают. Всё это происходит на улице или на природе и напоминает яркое праздничное сборище. В отличие от наших серых и унылых ритуалов.

Эва уже пересекла сад. Чтобы высветить дорожку, она зажгла фонарик на телефоне. Несколько секунд – и мы стояли у дерева.

– Ты первый, – сказала Эва.

Я поставил чашки с какао на дощатую площадку и полез. Сверху протянул Эве руку. Она вскарабкалась ко мне, и я зажёг свечи. Домик озарился сказочным светом.

– Вот это да! Красота! – удивилась Эва и выключила фонарик.

Пламя свечей мягко мерцало. Не успел я оглянуться, как Эва уже сидела на матрасе.

– И правда обалденное место! Как жаль, что вы не достроили его