Портрет леди - Генри Джеймс

лучше ли было просто подражать ей – быть такой же стойкой и умной, как она. Мадам Мерль не признавала затруднений, и Изабелла, учитывая этот факт, в пятидесятый раз намеревалась отбросить прочь свои. Впрочем, Изабелле показалось, что после долгой разлуки мадам Мерль тоже изменилась – казалось, ее преследовал надуманный страх выглядеть неблагоразумной. Как известно, Ральф Тачетт считал, что мадам Мерль склонна к преувеличениям или к излишнему усердию, – Изабелла никогда не соглашалась с подобным обвинением, хотя прекрасно понимала основания для него. Поведение мадам Мерль, по ее мнению, постоянно носило печать отменного вкуса и всегда было безупречным. Но в своем стремлении не вмешиваться в жизнь семьи Озмондов мадам Мерль все же немного перестаралась. И Изабелла сочла, что это не было признаком тонкого вкуса, а скорее выглядело нелюбезным. Она как будто все время напоминала себе, что Изабелла теперь была замужем, что у нее теперь появились другие интересы и что сама она, мадам Мерль, хоть и знала Джилберта Озмонда и его маленькую Пэнси лучше других, но отнюдь не являлась их родственницей. Она постоянно была настороже: никогда не говорила о семейных делах, пока ее не спрашивали или даже не вынуждали к этому, требуя высказать свое мнение. Она боялась вмешиваться в чужую жизнь – о прямоте мадам Мерль мы уже знаем, и именно с этой прямотой она однажды поделилась своим страхом с Изабеллой.

– Я постоянно должна быть начеку, – сказала она. – Я очень легко могу задеть вас, сама того не подозревая. И вы окажетесь правы, даже если мои намерения будут самыми чистыми. Я не должна забывать, что знала вашего мужа еще до того, как вы с ним познакомились. Если бы вы были неумной женщиной, то стали бы ревновать ко мне. Но вы умны, и я это прекрасно знаю. Но ведь и я умна и потому не намерена накликать на себя беду. Очень легко сделать промах: ошибка совершается до того, как человек осознает ее. Конечно, если бы я хотела завести роман с вашим мужем, для этого у меня было десять лет – ничто мне не мешало, и потому было бы странно, если бы я решила заняться этим сейчас, когда стала уже не такой привлекательной, как раньше. Но если вам случалось тревожиться из-за того, что я хотела занять место, которое мне не принадлежит, то напрасно. Вы должны были бы просто сказать, что я вышла за границы приличий; впрочем, я не намерена забывать о них. Конечно, добрые друзья редко размышляют на подобные темы – друзей не подозревают в вероломстве. Я, например, ни в чем вас не подозреваю; однако я не доверяю человеческой природе. Не думайте, будто я испытываю неудобства – да и не всегда же я слежу за каждым своим словом. Мне кажется, я доказала это, разговаривая сейчас с вами. Единственное, что хочется сказать: если вы все же станете ревновать – если это примет такую форму, – я сочту, что в этом есть доля моей вины. Но никак не вашего мужа.

Изабелла три года раздумывала над теорией миссис Тачетт, что женитьбу Джилберта Озмонда устроила мадам Мерль. Мы знаем, как наша героиня сначала восприняла эту мысль. Даже если мадам Мерль могла устроить женитьбу Джилберта Озмонда, она не могла устроить судьбу Изабеллы Арчер. Силы ли природы или само провидение участвовало в этом – Изабелла вряд ли могла ответить. Недовольство ее тети касалось не столько действий мадам Мерль, сколько двойственности ее поведения. Она была виновницей этого брака, но отказалась признать свою вину – впрочем, Изабелла и не видела греха в том, что мадам Мерль вольно или невольно содействовала ее роману с Озмондом. Так думала Изабелла тогда, после разговора с тетей, незадолго до свадьбы. Если мадам Мерль хотела, чтобы подруга вышла замуж, что в этом было дурного? Она была откровенной с Изабеллой и никогда не скрывала своего высокого мнения об Озмонде. После свадьбы Изабелла обнаружила, что у мужа, в свою очередь, был менее благоприятный взгляд на его отношения с мадам Мерль. Он редко говорил о своей старинной приятельнице и, когда его жена вспоминала о ней, стремился сменить тему разговора.

– Тебе не нравится мадам Мерль? – спросила однажды Изабелла. – Она о тебе очень высокого мнения.

– Я отвечу тебе раз и навсегда, – ответил Озмонд. – Раньше она нравилась мне больше, чем сейчас. Я устал от нее, и мне из-за этого немного неловко. Мадам Мерль – прекрасная женщина! Но я рад, что ее нет в Италии. Это нечто вроде передышки. Не стоит часто вспоминать о ней – будет казаться, что она где-то рядом. Она и так все равно вернется – много раз.

Мадам Мерль в самом деле возвратилась прежде, чем стало слишком поздно – я имею в виду, слишком поздно для того, чтобы снова обрести все преимущества, которые она, возможно, уже утратила. Как я уже сказал, она стала немного другой – но ведь и Изабелла изменилась. Ее ощущения сохранили свою прежнюю остроту – только в ней появилось сознание неудовлетворенности. А как известно, человеку отнюдь не надо искать причин для неудовлетворенности – причины для нее цветут пышно, как лютики в июне. Тот факт, что мадам Мерль приняла участие в женитьбе Джилберта Озмонда, уже не ставился ей в заслугу, да и вообще оказалось, что ее не за что благодарить. Чем дальше, тем поводов для благодарности оставалось меньше, и однажды Изабелла вынуждена была признаться себе, что если бы не мадам Мерль, этого ее замужества никогда бы не произошло. Правда, она тут же отогнала эту мысль прочь, испытав при этом нечто вроде ужаса. «Что бы со мной ни случилось дальше, но я не буду несправедливой, – подумала она. – Я понесу свой крест сама и не стану перекладывать его на плечи других!» Это ее умонастроение подверглось большому испытанию, когда мадам Мерль прибегла к столь хитроумному извинению за свое поведение – в ее рассуждениях было нечто вроде насмешки, что вызвало раздражение Изабеллы. Мысли Изабеллы последнее время абсолютно запутались – в них мешались сожаления и страхи. Отвернувшись от своей приятельницы, когда та произнесла то, что было сказано выше, Изабелла почувствовала себя совершенно беспомощной. Знала бы мадам Мерль, о чем думала Изабелла! Но наша героиня вряд ли смогла бы это доходчиво объяснить. Ревновать? Ревновать Джилберта к ней? Эта идея казалась совершенно невероятной. Изабелла почти желала, чтобы ревность стала возможной – это, вероятно, принесло бы некоторое облегчение, ведь ревность предполагает наличие