У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Ну, надо же – еще и кидается книжками. А сам все смотрит и смотрит, и все никак не может отойти.

И тут он мне все объяснил.

Как еврей за еврея, за Бродского он, конечно, не пожалеет и жизни. Но, как за поэта, не даст за него даже ломаного гроша.

У них тут есть один поэт, вот это, действительно, пишет. Конечно, он не лауреат, но когда я прочитаю его стихи, то он отдаст мне свою последнюю рубаху, если я не буду плакать.

И за этого еврея он тоже готов отдать свою жизнь. Но не только за то, что он еврей. А еще и за то, что этот еврей – настоящий поэт.

– И знаете, что я должен вам сказать. Есть начальники – и есть подхалимы, и есть министры – и есть подхалимы… И я вам должен сказать, что ваш хваленый Бродский пишет как ДЕБИЛ.

И ушел.

Но все-таки опять вернулся. Чтобы сказать мне самое главное. И опять схватил мою книжку. И в сердцах снова бросил ее обратно на стол.

Ну, вылитый горный орел. И спустился сюда на Брайтон прямо с вершины Казбека.

Густые седые брови и орденские колодки на груди. И складки щек, точно взятые напрокат у позднего Арсения Тарковского.

– Вот я вас хочу спросить. Есть письмо к матери Есенина и есть письмо к матери Гамзатова. И я вас хочу спросить, какое из этих писем вы послали бы вашей маме?

Вообще-то за Есениным нужен глаз да глаз. В особенности «под осенний свист». А то еще, чего доброго, возьмет да и «зарежет». Но до джигита все равно не дотягивает. Не тот кинжал.

– Конечно, – говорю, – Есенина.

Ну, так он и знал. Он так и предполагал. Ну, так он, поморщился, и думал. И, если я хочу, то может мне даже объяснить почему.

– Ну, – спрашиваю, – и почему?

– Да потому, – говорит, – что Гамзатов не русский.

И теперь уже обиделся на меня навсегда.