У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Все утро брал на горло – и вдруг прямо с экрана спланировал к моему столу.

– Вы что, – читает, – видели Бродского?

– Ну, да, – говорю, – был у меня в гостях.

Обычно прогуливается с коляской, и все к нему поворачивают головы. А с некоторыми даже останавливается и разговаривает.

Перед отъездом в Америку мы с Ленкой были на его концерте. И на трибунах – аншлаг. И даже устроили овацию. Ну, а на бис, конечно, «Небоскребы…».

Я перед ним вообще-то виноват: все думал, что его слепили «художники». И даже как-то проспорил бутылку коньяку.

Сегодня он без коляски и в «Интернейшенеле» затоварился детским питанием. И вот стоит передо мной и уже достает кошелек.

Надписываю:

«Вилли Токареву от автора.

С. Петербург – Нью-Йорк.

Лето 1993».

Протягивает пятерку и приглашает меня вечером в «Одессу». Подарит мне кассету со своими песнями. «Часам, – говорит, – к семи, пока еще мало народу».

– Да что вы… что вы… – и возвращаю ему пятерку обратно, – ведь это вам тоже в подарок…

– Берите, берите… – и смотрит на мою потертую куртку, – я знаю… знаю, что это такое…

И не успел еще отойти, как надо мной – надвинутое рыло.

– Ты, б. дь, чего к нему пристаешь… тебе кто позволил?..

Не понял. Наверно, сумасшедший.

В наколках и с пудовыми кулаками откуда-нибудь с огородов из-под Житомира с такой вальяжной ленцой разлапистый пердильник. И сразу же повеяло Бабоном.

– Чего вам, – говорю, – от меня надо?

Приподнимая стол, сейчас его перевернет и, выкатив буркалы, хрипло меня отчитывает:

– Ты что, б. дь, меня не понял?.. Какого х…а к нему приставал?..

Оказывается, смотрящий за порядком. Как я посмел без его разрешения разговаривать с самим Вилли Токаревым?!

Вот тебе и Покровский бульвар. Но что-то надо делать.

– Я, – говорю, – к нему не приставал. Он подошел, – показываю, – и купил мою книгу. Я, – объясняю, – сам ее написал.

– Ты что, писатель?! – и с удивлением таращит харю. – Не… бля буду… не врешь?..

– А чего, – улыбаюсь, – мне врать… – и тычу теперь на обложке в свою.

– Ну, ты даешь! – И все никак не может мне поверить. – Не… бля буду… правда, не врешь?..

– Хотите, – говорю, – надпишу? – и поднимаю на него голову: – Вас как?

– Чего, – не понимает, – как?

– Ну, как вас, – улыбаюсь, – зовут? – и, взяв себя в руки, сразу же успокаиваюсь. Как будто передо мной дикий кабан. Или, например, носорог. И, клюнув на кусок свежего мяса, уже завилял хвостом.

Зовут его Ефим. И он тоже из Москвы. А если точнее, с Перовского рынка. Но вот судьба забросила его сюда. А когда услышал про Малаховку, то от избытка нахлынувших чувств чуть было меня не облобызал.

Надписываю:

«Ефиму от автора.

Перово – Нью-Йорк.

Лето 1993».

Все водит заскорузлым пальцем по буквам: Е-фи-му от ав-то-ра… – и, все еще не веря своим глазам, приглашает меня вечером на бодварк. Сегодня он там.

И теперь, если кто меня на Брайтоне тронет, будет иметь с ним разговор «тет-а-тет».

В «Одессе» я хотел ему все рассказать, как, не поверив, что он существует, проиграл в России бутылку. Но Вилли, когда выступает, не пьет. И, подарив мне свою кассету, уже торопится обратно к микрофону.

– Привет, – улыбается, – Питеру…

А ближе к ночи, когда прочесывал на набережной столы, вдруг замечаю в толпе Ефима. Он приглашает меня к стойке и, налив мне полный стакан, уже на бровях, с гордостью всем сообщает.

– Мой, – лыбится, – кореш… из Москвы… – и, немного подумав, уточняет, – не… бля буду… писатель… с Перовского рынка.

Покрутившись возле «Интернейшенела» и зафиксировав у себя в блокноте обстановку, подваливает «мой друг и учитель». И не успел еще открыть рот, как с другой стороны вдруг подчаливает Ефим. (А этот мне теперь уже «земляк».)

И, чуть не столкнувшись, друг на друга уставились.

Ефим (исподлобья):

– Ну, че, падла, смотришь…

Виталик (тоже исподлобья):

– А ты че возникаешь…

Ефим (презрительно):

– Я те, б. дь, возникну…

Виталик (нахмурившись и подыскивая слова):

– Щас… дуну… и тебя… не будет…

Все продолжают друг друга сверлить.

Изображая прищур и дурашливо покачиваясь на цырлах, с каким-то отстегнутым закидоном Ефим идет в атаку и, сманеврировав, неожиданно принимается петь.

– Э-э, наша сэ-сэ-лужба, – начинает Ефим и, кривляясь, поигрывает скулятником, – и почетэ-тэ-на и трудэ-дэ-дэ-на…

И чуть ли теперь перед Виталиком не приплясывает.

Виталик ощеривается и в своей защитной спецовке с ненавистью пятится. Глаза серо-стальные, и над поднятым воротником щетинисто-вызывающий ежик. И сразу видно, что пришелец, что нездешний.

А Ефим – хоть и расхлябанно-развинченный, но все равно в доску свой.

– Козе-е-л воню-ю-чий… пересра-а-л… – торжественно заключает Ефим и, победно двигая клыками, все продолжает приплясывать…

Поворачивается ко мне:

– Ты его знаешь?

– Да нет… – говорю, – так… просто ходит… У меня тут, – улыбаюсь, – все знакомые…

– А ты, – теперь уже спрашиваю я, – а ты-то его знаешь?

– Этого пидора (смеется)… – да первый раз, – говорит, – вижу…

Виталик уже далеко. Остановился и вдогонку грозит после драки кулаком. То, злобно цедя, шипел, а сейчас, пока еще не совсем понятно, услышат его или нет, уже во весь голос обидчиво огрызается.

– Тварь… сука позорная… штопаный… гондон…

И похож теперь на выпускающего пар пуэрториканца. За то, что все перещупали, но так ничего и не купили.

Элик мне говорит:

– А ты знаешь, кто это такой?