У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Подходит печальный еврей и в какой-то задумчивости смотрит себе под ноги.

И вдруг хватает меня за рукав.

– Вот, – говорит, – смотри, – и кивает на осанистого старика, похожего на заведующего кафедрой. Или на руководителя ансамбля. У старика в руке пузырек.

Наверно, валидол. И руководитель ансамбля предлагает его прохожим.

– Ты, – поднимает свои печальные глаза, – и об этих евреях тоже напишешь?

– Обо всех, – говорю, – напишу. И об этих, – улыбаюсь, – тоже.

– Только не надо хаять место, где жил…

– Конечно, – соглашаюсь, – не надо.

– Ты не напишешь, что я сейчас тебе скажу…

– Напишу.

– Нет, не напишешь…

– А я говорю – напишу.

– И я тебе скажу, что этих евреев настоящие евреи ненавидят…

– А что, – спрашиваю, – разве бывают ненастоящие?

И оказалось, бывают. А настоящие – это значит пейсатые. И на голове – такие круглые тюбетеечки.

Когда мы только приехали, я еще удивился.

– Смотри, – говорю, – сколько узбеков!

Лена мне говорит:

– Ты что, дурак?

И засмеялась. Как и тогда, на море. Когда я закричал: смотри, смотри, уточки!

А это оказались чайки. И все на палубе тоже засмеялись. Наверно, решили, пошутил. А я на полном серьезе.

Ну, а пейсатые – потому что у них пейсы. Как у моего прадедушки. Папа мне как-то показывал. На фотографии. А на лбу – такой игрушечный кубик. Дедушка его себе всегда прицеплял. Перед тем как помолиться.

И еще они пекут мацу. Все равно что хрустящие хлебцы. Только, говорят, несоленые. И я так никогда и не попробовал.

И Валерка Мороз нам еще все рассказывал. Как они отмечали еврейскую Пасху. Ихний двор возле самой Маросейки, и Большой Спасоголенищенский переулок – вылитая гора. Только вместо лыжни – булыжник. А внизу, ближе к Солянке, синагога. И все евреи высыпали на пятачок.

И тогда ребята выкатывают на булыжник баллон. От какого-нибудь самосвала. У Валерки отец шофер. И они этот баллон всем гуртом направляют. Как будто в космос ракету. Плеснут из ведерка чернил – и понеслась душа в рай!

И евреи там, внизу, пищат.

– Уссышься, – смеется, – у кого сердце слабое.

И еще бабушка Лиза говорила не Господи, а Готыне.

– Готыне, – говорила моя бабушка, – если бы ты только видел, как надо мной издевается эта страшная женщина…

Так бабушка называла маму.

Срежет в саду пионы. А мама ее потом попутает и берет за жабры. Один раз даже чуть не пристукнула. Электрической плиткой.

И тогда бабушка жалуется:

– Или я не имею права на участке своего сына сорвать себе розочку!

И я эту фразу из рукописи на всякий случай вымарал. Мало ли что. Зачем, думаю, «нервировать народ»?

А народ – это значит главный редактор. В косоворотке и чуть ли не в лаптях. И Союз художников даже выпустил потом альбом. Галерею портретов. И главный туда вместе с Куняевым и Бондаревым тоже вошел. Правда, в самом хвосте. А открывает галерею почему-то Шафаревич.

И вот я эту фразу теперь возвращаю обратно.

…Но мой собеседник все никак не может успокоиться.

– …они (это значит пейсатые) потратили на этих евреев миллионы… и теперь… умирают… мне сказал один чех… чешский еврей… если бы они знали, что будет, то поехали бы в аэропорт Кеннеди с автоматами (улыбается)… и они бы их сюда не пусти-ли… а теперь они рвут на жопе волосы… теперь они умирают… ты об этом не будешь писать… я знаю…