Портрет леди - Генри Джеймс

любит». Вот и теперь Каспар много говорил, но не поддерживал легкой светской болтовни – хотя в Риме тем для нее было предостаточно. Рассчитывать, что его приезд благотворно повлияет на ее отношения с мужем, не стоило, поскольку Озмонду не нравились все друзья жены. А мистер Гудвуд был ее старинный друг, вот и все, больше ей нечего было даже сказать о нем. Изабелле пришлось представить мистера Гудвуда Озмонду – было невозможно не пригласить гостя на обед или на ее традиционные четверги, от которых сама она ужасно устала, но на которых настаивал супруг. По четвергам мистер Гудвуд приезжал регулярно, рано и с очень торжественным видом – казалось, он относился к ним со всей серьезностью. Изабеллу время от времени раздражала его педантичность. Мог бы догадаться, что она не знает, как вести себя с ним, раздраженно думала она. Изабелла не осмелилась бы называть Каспара глупцом – он ни в коем случае им не был. Просто это был человек невероятной честности, а это, несомненно, отличало его от остальных, и он словно вынуждал быть с ним честным тоже. Изабелла сделала последнее заключение как раз в тот момент, когда льстила себе надеждой, будто ей удалось убедить своего старого друга, что она являлась самой беззаботной женщиной в мире. Он ни разу не подверг это сомнению, не задал ни одного щекотливого вопроса.

С Озмондом Каспар неожиданно поладил. Супруг Изабеллы страшно не любил, когда на него в чем-то рассчитывали, и в таких случаях испытывал неодолимое желание разочаровать собеседника. Из чувства противоречия он и отнесся с симпатией к этому прямолинейному бостонцу, к которому ему по всему должно было проявить холодность. Озмонд поинтересовался у Изабеллы, являлся ли мистер Гудвуд очередным претендентом на ее руку и выразил удивление, почему она не приняла в свое время его предложение. Как было бы чудесно жить у подножия высокой колокольни, часы на которой били бы где-то в вышине и сотрясали воздух. Озмонд заявил, что ему нравилось беседовать с великим Гудвудом. Сначала, правда, это непросто – требуется забраться по огромной крутой лестнице на вершину башни, но когда ты забирался туда, перед тобой открывается прекрасный вид и тебя обдувает прохладным ветром. Как мы с вами знаем, Озмонд обладал множеством достоинств, и он любезно демонстрировал их все при общении с мистером Гудвудом. Изабелла заметила, что Каспар лучшего мнения о ее муже, чем ему хотелось бы, – хотя в одно далекое флорентийское утро ей казалось, что он просто не дает приятным впечатлениям поселиться в своей душе. Озмонд часто приглашал его обедать, и после обеда они выкуривали по сигаре. Гудвуд даже просил иногда Гилберга показать его коллекцию. Озмонд называл за глаза гостя большим оригиналом; он сказал Изабелле, что ее бывший ухажер так же надежен, как английский добротный кожаный чемодан. Каспар Гудвуд часто отправлялся на прогулки по Кампанье верхом и уделял этому занятию много времени, следовательно, Изабелла видела его в основном по вечерам. Однажды она решила попросить его об услуге.

– Не знаю, правда, есть ли у меня право просить вас, – с улыбкой сказала она.

– Вы именно тот человек, который имеет на это право, – ответил Каспар Гудвуд. – Я когда-то дал вам заверения, которых не давал никому другому.

Услуга заключалась в том, что он должен был навестить ее больного кузена Ральфа, который в одиночестве лежал в «Отеле де Пари». Мистер Гудвуд никогда не видел молодого человека, но слышал о нем. Если она не ошибалась, кузен однажды даже приглашал его в Гарденкорт. Каспар прекрасно помнил это приглашение, и хотя он не производил впечатление отзывчивого человека, у него оказалось достаточно воображения, чтобы поставить себя на место несчастного больного, умиравшего в римской гостинице. Мистер Гудвуд отправился в «Отель де Пари» и, войдя в номер хозяина Гарденкорта, увидел возле его дивана мисс Стэкпол. В отношениях этой леди с Ральфом Тачеттом произошли некоторые изменения. Изабелла не просила ее навестить кузена. Генриетта услышала о его болезни, отправилась к бедному Ральфу сама, после чего ее визиты стали ежедневными – впрочем, Генриетта не уставала напоминать, что они с больным были заклятыми врагами.

– О да, мы враги не разлей вода, – обычно говорил Ральф и открыто обвинял мисс Стэкпол – открыто, впрочем, ровно настолько, чтобы не выйти за границы его обычной иронии, – что она приходила замучить его до смерти. На самом деле они подружились, и Генриетта удивлялась, почему молодой человек раньше вызывал у нее такое отторжение. Ральфу же леди нравилась, как прежде. Он никогда не сомневался, что она была прекрасным товарищем. Они болтали обо всем – кроме, пожалуй, Изабеллы, – и всегда их мнения не совпадали. Когда речь заходила об Изабелле, Ральф подносил свой тонкий палец к губам. Зато мистер Бентлинг был поистине неисчерпаемой темой беседы, и Ральф мог обсуждать его с Генриеттой часами. Дискуссия подогревалась, конечно, неизбежно разными взглядами собеседников. Ральф развлекался, называя добрейшего эксгвардейца настоящим последователем Макиавелли. Каспар Гудвуд не мог внести своей лепты в эту беседу, но, оставшись наедине с Тачеттом, нашел много других тем для разговора. Разумеется, только что вышедшую из комнаты леди они не трогали – Каспар признавал все достоинства мисс Стэкпол, но от дальнейших замечаний в ее адрес воздержался. Также джентльмены не стали упоминать и о миссис Озмонд – как и Ральф, мистер Гудвуд чувствовал, что эта тема опасна. Каспару было очень жаль Ральфа. Он не мог смотреть на то, как беспомощен этот чудесный человек. И все же он продолжал навещать Ральфа, а Изабелла радовалась, как ловко ей удалось найти занятие для мистера Гудвуда, присутствие которого в Риме казалось ей излишним. У Изабеллы созрел план отправить их с кузеном на север, как только позволит погода. Лорд Уорбартон привез Ральфа в Рим, а мистер Гудвуд отвезет его обратно – эта мысль казалась Изабелле весьма удачной. Она страстно хотела, чтобы Ральф покинул Рим – она все время боялась, что кузен умрет здесь. Ужас наводил тот факт, что это могло произойти в гостинице, здесь, недалеко от ее дома, в двери которого Ральф так мало входил. Ральф должен был обрести покой в дорогом ему собственном доме, в одной из просторных, сумрачных комнат Гарденкорта, где вился, цепляясь за рамы поблескивающих окон, темный плющ.

Для Изабеллы Гарденкорт стал чем-то священным – ни одна глава ее прошлого не казалась ей такой значимой. Когда она вспоминала о месяцах, проведенных там, слезы наворачивались ей на глаза. Льстя себе, она обычно хвалила