Взрослые люди - Денис Драгунский

Мой приятель рассказывал:

«На картошке дело было.

Днем на поле шуруем, вечером танцы и портвейн. Вернее, сначала портвейн, потом танцы. После танцев отдельные наиболее упорные парочки расходились по аллеям и беседкам: мы жили в пионерлагере.

Там была одна девочка.

Не наша. С исторического факультета. Очень умная. Два языка свободно. Начитанная, как черт. Такие имена знает, про которые мы даже и не слышали. Тойнби, например. Бродель и Марк Блок. А также Данилевский и Хаусхофер. И не просто так, для впечатления, а может объяснить – кто и что писал. При этом честно говорит, что их она не читала в подлиннике, а знает из иностранных обзоров. А также из рефератов ИНИОН, “для служебного пользования”. Потому что у нее там работает сестра.

И не просто начитанная, а еще и сама интересно рассуждает.

В общем, не девочка, а чудо интеллекта.

Но – только его. В смысле, интеллекта. В остальном – по нулям. Как поется в старинном романсе, “не красота ее сгубила”. Ой, не красота! Носик острый, глазки маленькие, ушки красные и торчат сквозь жидкие кудряшки. Остальное – еще хуже.

Однажды после танцев мы оказались вдвоем на аллейке. “Пошли пройдемся?” – “Пошли”. Идем, гуляем. Разговариваем про умное.

Пришли в беседку. Она села на деревянный парапет, я рядом стою. Она про Броделя рассказывает. Про “долгое время”. Жутко интересно. Про то, что есть какие-то как бы матрицы – скажем, посевные площади или хлебные рынки, – которые складываются как бы независимо от государства. Карл там Великий, Луи какой-нибудь или Наполеон любой номер – а процесс идет сам по себе. Потрясающе. То есть как минимум две истории – история власти и история, так сказать, реального мира.

Но чувствую – пора целоваться.

Целуемся. Я хочу, чтоб она дальше рассказывала, а ей, вижу, очень целоваться нравится. Ладно, целуемся дальше. Я, как положено, залезаю ей под свитер.

Она стонет:

– Не надо…

Но я же не могу сказать: “Не надо так не надо”. Я бормочу:

– Ну что ты, ну что ты…

Вдруг она шепчет:

– Тебе нужно только мое тело…

Господи!

Я про себя думаю:

Ой! Миленькая моя! Все как раз наоборот! Мне от тебя нужен твой острый ум! Твоя эрудиция! Твои интересные разговоры! То есть мне нужна твоя прекрасная душа! А не то, что ты по странному недоразумению называешь телом.

Но, конечно, я ничего такого не сказал».

– А что ты сказал? – спросил я.

– Я сказал: «ммммм… милая… ууууу…» – сказал он.

– И что потом?

– Утром на выходе из столовой она увидела меня, остановилась и стала ждать. А у меня как раз шнурок развязался. Я сел на низкую изгородь и стал перешнуровывать ботинок. Я долго так сидел. А она долго так стояла. Потом она повернулась и пошла садиться в грузовик. Нас на грузовиках возили в поле. А я пошел к другому грузовику.

– А совсем потом? – спросил я.

– Потом к ним приехал профессор из Франции. Она вышла за него замуж.

– Я так и думал, – сказал я.

– Я тоже, – сказал он.