У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

В четверг товарищ Хохлов прочитал описание рентгенограммы и удовлетворенно подытожил:

– Все в порядке. Можешь танцевать.

Я насупился:

– Так все-таки у меня перелом или подвывих? Непонятно.

Товарищ Хохлов улыбнулся:

– Я же сказал, можешь танцевать. – Потом немного подумал и улыбнулся еще шире. – У меня в детстве была скарлатина… – и, очень довольный своей шуткой, радостно захохотал.

И тогда я решил снова сходить в институт. Уже со справкой. И мне там снова сделали рентген. А сегодня будет результат.

Сегодня уже пятница, и передо мной все три диагноза. Теперь их можно сравнить.

В справке, которую мне дал еще в 74-м профессор Жуков, НЕСРОСШИЙСЯ перелом. В справке из поликлиники перелом уже СТАРЫЙ. А в медицинской карте военкомата уже не перелом, а ПОДВЫВИХ. Похоже, скоро мне, действительно, придется танцевать.

На этот раз вахтерша даже не обращает на меня внимания. А той, что дежурила в понедельник, что-то не видать. Вчера хоть потребовала справку. А сегодня вообще не смотрит. Жалко все-таки, что нету самой первой, той. А то бы я ей показал.

Я сворачиваю шарф и нащупываю вешалку у плаща. Оказывается, оборвалась. И теперь торчит. Надо было тоже пришить. Или хотя бы отрезать. Гардеробщица откладывает спицы. Она недовольна. В коридорах как-то пустынно. После поликлиники.

Мой рентген уже у хирурга. Подпись профессора Жукова продолжает творить чудеса. Сам профессор сейчас где-то на симпозиуме. За границей. Хирург – женщина.

Женщина подходит к окну и разворачивает свернутый в трубку темно-матовый лист.

– Ну, что я вам могу сказать? Если хотите лечь на операцию, нужно дождаться Петра Константиновича. Пусть он вас еще раз посмотрит. Операция сложная.

– Значит, вы считаете… – начинаю неуверенно я и запинаюсь. Я хочу у нее спросить про подвывих, но как-то не нахожу сразу слов.

– А это возьмите, – говорит мне женщина и, вернувшись к столу, вместе с рентгеном протягивает медицинское заключение на бланке с печатью института, – если решитесь, Петру Константиновичу покажете.

Я читаю: «На контрольных рентгенограммах правого голеностопа определяется ложный сустав внутренней б./берц. кости. Начальные признаки посттравматического артроза».

– Понимаете… – я опять подбираю слова, – я хочу поехать… в экспедицию…

– Да вы что… – она меня укоризненно перебивает, – никаких экспедиций. Только песок. Вы когда-нибудь были в Анапе?

– В Анапе?.. Да вообще-то не был. Был в Евпатории. В детстве.

– Можно и в Евпаторию. А операцию я вам все-таки делать не советую. Вот смотрите, – и она опять разворачивает рентгенограмму, – в этом месте должен быть шарнир. А у вас разрыв. Видите, какое расстояние. Такие операции нужно делать сразу.

– Ясно, – говорю я, – большое вам спасибо. А скажите, вот вы написали «ложный сустав», а у Петра Константиновича – «несросшийся перелом». Это что, то же самое?

– Ну, конечно. Только на месте разрыва образовался свищ. Свищ со временем затвердел и внешне напоминает шарнир. Но это уже мертвая ткань.

– Ты почему все еще не на сборах? – строго спрашивает товарищ Хохлов и барабанит пальцами по стеклу.

Вместо ответа я протягиваю ему бланк института травматологии и ортопедии. С медицинским заключением. И, раскрыв портфель, достаю сам рентген.

Товарищ Хохлов надевает очки и внимательно изучает печать. Поворачивается и смотрит на меня поверх очков.

– Это мне не нужно, – говорит товарищ Хохлов и возвращает бланк обратно.

Я разворачиваю рентгенограмму и смотрю на товарища Хохлова.

– Мне объяснили… вот тут… – но товарищ Хохлов меня даже не слушает.

– Ну-ка, дай-ка сюда…

Товарищ Хохлов пристально вглядывается в изображение. Как будто ищет абрис. На сторублевке. Наконец, прерывается, засовывает очки в футляр и с рентгеном в руке поднимается.

– Посиди минут десять в коридоре. Я должен посоветоваться со специалистами.

Мы выходим с товарищем Хохловым в коридор, и я сажусь на скамейку. Сегодня приема нет и поэтому тишина. Я разглядываю плакаты.

На одном из плакатов изображена очередь. Очередь в бомбоубежище. Никто не паникует – все стоят спокойно. Как за газировкой. С санитарной сумкой через плечо и в сапогах – военный. Расположился у входа и всех приглашает.

В конце коридора вдруг раздаются голоса. Голоса приближаются. Товарищ Хохлов идет в окружении других товарищей офицеров. Над чем-то смеются. Вместе с ними секретарша. Поравнявшись со мной, товарищ Хохлов делает мне приглашающий жест. Товарищи офицеры проходят дальше. Я встаю со скамейки и вслед за товарищем Хохловым вхожу в его кабинет. Секретарша остается в приемной.

Товарищ Хохлов протягивает свернутую трубку рентгена и, усевшись, опирается кулаками о стол.

– Ну, что ж, – начинает товарищ Хохлов, – специалисты посмотрели и пришли к такому выводу… – тут он делает паузу и, прежде чем продолжить, поднимает на меня глаза. Они у него слегка водянистые. Точь-в-точь как у «подносилы». Из нашего «овощного».

– Да, надо. Надо тебе ехать на сборы. Состояние голеностопа вполне удовлетворительное. – Товарищ Хохлов снова делает паузу и, откинувшись на стуле, любуется эффектом.

Я молчу.

– Но я решил пойти тебе навстречу. Пройдешь сборы в Ленинграде. А теперь… – товарищ Хохлов как-то вмиг преображается. Теперь он не полковник, а просто старший товарищ. До этого сидел не то чтобы угрюмый, а какой-то сосредоточенный на чем-то своем, а тут вдруг прямо весь встрепенулся.

– Так. Коньяк пьешь?

– Что-что? – я сразу даже как-то и не понял.

– Коньяк, спрашиваю, уважаешь?

– Да вообще-то ничего… – так вот, оказывается, в чем дело.

Товарищ Хохлов смотрит на часы. Уже половина второго.

– Ну, тогда беги, пока не закрылся.

Я пересекаю толпу и запрыгиваю на подножку троллейбуса. Дома у меня рублей шесть.

Ну, еще мелочь. Копеек сорок.

В подъезде на подоконнике соседкины ухажеры. Утром соседка уходит в столовую, а к вечеру, затоваренная, возвращается с сосисками. Или с пельменями. А друзья к этому времени добудут «керосин». Может, попросить у них? Но они меня опережают.

– Толик, одолжи до вечера треху…

…Я открываю коробку из-под монпансье. Да, только шесть. Плюс девять копеек в куртке. Всего шесть пятьдесят. А самый дешевый коньяк стоит восемь двенадцать. Если еще есть.

Может, сдать книги? Их у меня целых четыре. «Герой нашего времени». «Записки из Мертвого дома». Да Сэлинджер с Бабелем. Сэлинджера с Бабелем потом не достать.