Повседневная логика счастья - Габриеле Зевин

«Лот номер 2200. Книга, которая попала на наш аукцион в последнюю минуту. Редкая удача для знатоков — „Тамерлан и другие стихотворения“ Эдгара Аллана По. Издана, когда По было восемнадцать лет и он подписывался как Бостонец. Первоначальный тираж составил всего пятьдесят экземпляров. „Тамерлан“ станет жемчужиной любой серьезной букинистической коллекции. У предлагаемого экземпляра имеются небольшие потертости на корешке и следы цветных карандашей на обложке. Эти повреждения ни в коем случае не портят красоты и не умаляют редкости книги, которую невозможно переоценить. Стартовая цена двадцать тысяч долларов».

«Тамерлана» купили за семьдесят две тысячи долларов, что ненамного, но все-таки превысило стартовую цену. После вычета налогов и комиссии у Эй Джея осталось достаточно, чтобы оплатить операцию и первый курс лучевой терапии.

Даже получив от «Кристис» чек, Эй Джей сомневался, стоит ли ложиться в больницу. Его не оставляла мысль, что деньги лучше потратить на образование Майи.

— Нет, — сказала Майя. — Я умная. Получу стипендию. Напишу самое грустное в мире вступительное заявление, в котором расскажу о том, что мать-одиночка бросила меня в книжном магазине, а у моего приемного отца обнаружили редчайшую форму рака мозга, но, несмотря ни на что, я стала полноценным членом общества. Ручаюсь, что прокатит, пап.

— Слишком примитивно для тебя, мой книжный червячок, — засмеялся Эй Джей, глядя на порожденного им монстра.

— У меня тоже есть кое-какие деньги, — подхватила жена.

Одним словом, женщины Эй Джея выразили желание, чтобы он жил, и он записался на операцию.

— Пока я здесь сидела, мне стало очевидно, что «Цветок запоздалый» — чушь собачья, — с горечью сказала Амелия. Она встала и подошла к окну. — Раздвинуть шторы или так оставить? Если раздвинуть, получим немножко солнца и прелестный вид на детскую больницу напротив. А если не раздвигать, ты сможешь любоваться мертвенной бледностью моего лица при свете люминесцентных ламп. Выбирай.

— Раздвинуть, — сказал Эй Джей. — Я хочу запомнить тебя самой красивой.

— Помнишь, Фридман писал, что описать больничную палату невозможно? Якобы потому, что описывать палату, в которой лежит любимый человек, слишком больно? Как мы могли находить эту ересь поэтичной? Мне стыдно за нас. Теперь я всем сердцем соглашаюсь с людьми, которые отказывались читать «Цветок запоздалый». И благодарна автору обложки, который нарисовал цветы и ступни. И знаешь почему? Больничную палату описать легче легкого. Она серая. В ней висят худшие в мире картины. Такие даже в «Холидей Инн» не возьмут. И еще здесь воняет. Дезинфекцией, неспособной заглушить запах мочи.

— Ты же любила этот роман, Эми.

Она до сих пор не рассказала ему о Леоне Фридмане.

— Но я не подписывалась в сорок лет играть в дурацкой пьесе по его мотивам.

— Думаешь, мне стоит ложиться на эту операцию?

Амелия закатила глаза.

— Да. Во-первых, она назначена через двадцать минут, поэтому мы вряд ли сможем получить обратно свои деньги. Во-вторых, тебе побрили голову, и ты выглядишь как террорист. Какой теперь смысл отступать? — сказала Амелия.

— Но отдавать столько денег за два года, которые, скорее всего, будут паршивыми… Разве это разумно? — спросил он Амелию.

— Да, — ответила она, беря его за руку.

— Я помню женщину, которая рассказывала мне о том, как важно разделять общие интересы. Я помню женщину, которая порвала с настоящим американским героем, потому что с ним не о чем было говорить. Мы тоже от этого не застрахованы, — сказал Эй Джей.

— У нас абсолютно другая ситуация, — возразила Амелия. И вдруг громко крикнула: — ТВОЮ МАТЬ!

Эй Джей испугался, что случилось что-то ужасное, потому что Амелия никогда не ругалась.

— Что стряслось?

— Стряслось то, что я люблю твой мозг.

Эй Джей улыбнулся, а Амелия заплакала.

— Перестань, ну же. Мне не нужна твоя жалость.

— Я не о тебе плачу, а о себе. Знаешь, сколько я тебя искала? Сколько у меня было отвратительных знакомств? Я не могу, — всхлипывая, проговорила она, — не могу вернуться на сайт Match.com. Не могу, и все.

— Большая Птица всегда смотрит вперед.

— Большая Птица. Какого черта? Обзываться в такую минуту!

— Ты встретишь кого-нибудь. Я же встретил.

— Пошел на фиг. Ты мне нравишься. Я к тебе привыкла. Ты мой единственный, сволочь ты такая. Другого не будет.

Эй Джей поцеловал ее. Она сунула руку ему под больничный халат и провела ею у него между ног.

— Я обожаю секс с тобой, — сказала Амелия. — Если после операции ты станешь овощем, можно я все равно буду заниматься с тобой сексом? — спросила она.

— Конечно, — ответил Эй Джей.

— И я не паду в твоих глазах?

— Нет. — Он немного помолчал. — Не уверен, что мне нравится оборот, который принимает наш разговор.

— Ты пригласил меня на свидание только на пятый год знакомства.

— Да.

— Ты был ужасно груб со мной в день нашей встречи.

— Не отрицаю.

— Я невезучая. Каким чудом я найду кого-то еще?

— Похоже, мой мозг тебя больше не интересует.

— Твоему мозгу конец. Мы оба это знаем. Но как же я?

— Бедная Эми.

— Да. Меня стоило пожалеть, когда я была женой книготорговца. А скоро вообще стану вдовой.

Она покрыла его больную голову быстрыми короткими поцелуями.

— Я люблю этот мозг. Я люблю этот мозг! Это очень хороший мозг.

— Мне он тоже нравится, — сказал Эй Джей.

В палату вошла медсестра.

— Я люблю тебя, — сказала Амелия, беспомощно пожимая плечами. — Хотелось бы сказать на прощание что-то более умное, но это все, что я знаю.

Когда он пришел в себя, слова как будто были на месте. Он не сразу нашел их, но все же нашел.

Кровь.

Обезболивающее.