В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

Иногда разыгрывалась дикая, мерзкая сцена. Ничего не видя перед собою, дрожа от злости и горя, Маня дребезжащим голосом выкрикивала упреки матери за погубленную молодость, за грудь, которая болит у нее от тяжелой работы. Она хватала себя за редкие волосы, колечками подвитые на лбу, и, стиснув зубы, чтобы удержать рыдание, бросалась на постель, а крупные слезы текли из покрасневших глаз и смывали пудру.

– Успокойся, деточка, – говорила бледная мать, и седая голова ее тряслась. – Я знаю, как ты мучаешься за работой.

Раза три в зиму Маня бывала в опере и возвращалась живая и веселая. Напевая, она задумчиво смотрела в зеркало на свое изображение, и это лицо, смутно белевшее, с большими горящими глазами, казалось ей молодым и красивым. Она шутила с матерью, рассказывала, как хорошо пел Хохлов, и вздыхала, а маленький самовар бурлил и посвистывал, точно не одобряя ни пения Хохлова, ни этого поверхностного веселья. Теперь, в свою очередь, Маня разглядывала мать и ужасалась тому, как она постарела и какие у нее жилистые черные от угольев руки. Словно вернувшись из далекого путешествия, она с изумлением и интересом открывала, что эта измученная женщина – ее мать, и проникалась жалостью к заскорузлым трясущимся рукам и негодовала на себя за свою жестокость и несправедливость.

Давно уже думала мать, что она заедает чужой век, что дочь лучше жила бы на свои двадцать рублей, если бы была одна, и это сознание раскаленным железом жгло ее сердце. Чуждая всему, что малое и великое совершается в обширном мире, она все выдумывала, где бы достать денег, и иногда по целым дням странствовала по Москве, навещая благотворителей. Однажды швейцар, которому она надоела, толкнул ее с лестницы так, что она упала и долго лежала на скользкой панели; другой швейцар, именинник, заставил ее выпить водки и вместе с своими гостями смеялся, когда она стала петь песни, жаловаться на судьбу и плакать. Деньгами она получала редко, чаще ей давали какое-нибудь ненужное тряпье, которое она продавала на Смоленском рынке, причем покупатели хлопали ее по плечам и острили над ней и ее вещами, за которые она назначала непомерно высокую цену. Как-то по рассеянности господ или прислуги среди других вещей ей дали два сапога, но оба они были на одну ногу, и Зинаида Марковна долго придумывала, как бы продать их. На ее счастье, ей попался на Смоленском рынке пьяненький сапожник, веселый и шутливый.

– Ну-ка, чиновница, покажь, – протянул он руку.

Зинаида Марковна подала один сапог, а другой спрятала за спину.

– Да нешто муж-то об одном сапоге ходит?

Она молча взяла у него сапог и, спрятав за спину, протянула другой.

– Да что ты думаешь, украду, что ли, – изумился сапожник. – Эка невидаль, твои сапоги.

Оставшись один и детально осмотрев покупку, сапожник впал в мрачное настроение.

– Ну и мошенник же народ стал, – говорил он другому мрачному сапожнику. – Старушка чистая, а поди ты, два сапога на одну ногу продала, да еще кому – сапожнику!

– А мы их пропьем, – нашелся другой. А Зинаида Марковна, зажав в руке полтинник, летела к дому, и ей казалось, что сзади кричат: «держи, держи».

Это был случай смешной, и потому она рассказала о нем дочери. Та сперва нахмурилась, но потом стала смеяться и даже передала случай с разными преувеличениями майору Самоквасову, единственному человеку, навещавшему их в этом чужом городе. Зинаида Марковна добродушно и конфузливо хохотала, стесняясь постороннего человека, а майор хмурил седые брови, пускал табачный дым сквозь нависшие усы и, оставшись наедине с Зинаидой Марковной, сказал:

– А вы того… когда будете что продавать, так мне покажите. Я больше дам.

У майора уже давно составился капиталец, и он продолжал увеличивать его. К Зинаиде Марковне он ходил толковать о политике и хвалиться своим умением приобретать деньгу, причем делал вид, что не замечает окружающей бедности и считает их людьми также очень состоятельными. Зинаида Марковна забывала имена, путала события, тотализатор называла пульверизатором, но слушала внимательно и видимо завидовала, а это было всё, что нужно майору. Другие совсем не слушали его и называли выжигой.

В один из дней, особенно тяжелых для Зинаиды Марковны, пришел майор и, между прочим, по поводу железнодорожной катастрофы, завел речь о костоломках и в доказательство того, до чего опасна езда по ним, рассказал, что на каждом вокзале есть будка, в которой предлагается едущим застраховывать свою жизнь.

– Хоть какое-нибудь для родственников облегчение: не даром погиб человек.

– А много дают денег? – спросила Зинаида Марковна.

– Как застрахуешься: пять, а то десять тысяч.

На просьбу Зинаиды Марковны майор самодовольно сообщил о порядке застрахования и о том, сколько стоит это. Оказалось, что стоит дешево.

– А нет ли у вас, майор, рубля?.. До завтра, – поспешно добавила Зинаида Марковна.

– Нету, – сухо ответил он и ушел обиженный.

Со времени этого разговора прошло шесть месяцев, уже кончилось душное лето и наступила погожая, солнечная осень. У майора была открыта полицией тайная ссудная касса, и он был предан суду. Зинаида Марковна и ее дочь жили все так же и даже хуже, потому что с каждым днем погасала надежда на выход из обесчеловечивающей бедности. У Мани нос стал еще краснее, и пудра совсем не помогала, и каждый почти вечер болела грудь или голова. Она реже стала браниться с матерью, но зато упорно молчала и плакала редкими злыми слезами. Руки ее сделались тонкие, как у балетной танцовщицы, и грудь плоская, как у девочки. Когда Маня раздевалась, ложась спать, мать избегала смотреть на нее, но не могла скрыться от ее упорного и злого взгляда.

– Что, довольна? Вот я и… старой девой стала.

– Да чем же я виновата, Манечка?

– А зачем тогда отговорила меня? Теперь если и продать себя захочешь, так никто не возьмет. Кому нужна такая… таранка… красноносая…

Мать поняла, на что она намекает. Три года тому назад один коммерсант предложил Мане пойти к нему на содержание, но мать и дочь наговорили ему таких резкостей, что он заговорил по-французски, чтобы хоть этим облагородить свое поведение; а майор, приведший его, целый год сердился на Зинаиду Марковну. Но упрек в том, что мать отговаривала Маню, был несправедлив: она сама тогда возмущалась и негодовала больше матери.

– Погоди, Маня, скоро все устроится. Будут деньги, будешь и счастлива, – сказала мать, и ее бледная, седая голова тряслась от той мысли, что давно