В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

Маня была в отчаянии, узнав о смерти матери, и не хотела слышать о деньгах, но потом, по совету майора, обратилась к адвокату, так как страховое общество не хотело платить денег. В суде дело затянулось вследствие того, что долго не находился полный студент, бывший свидетелем самоубийства.

В суде, в день рассмотрения этого дела, народу было очень много, но не постороннего, который редко заглядывает в залы гражданского суда, а так или иначе причастного, в качестве сторон или свидетелей, к тем сорока делам, которые должны были рассматриваться. Озабоченные своими делами и томимые скукой ожидания, присутствующие зевали, поглядывали на часы и нервно потягивались. После допроса свидетелей, поездной прислуги и студента поверенный страхового общества, пожилой уже человек, толстый и равнодушный, произнес речь, в которой указывал на то, что общество ответственно лишь за случайность, а здесь ее, как видно из показаний студента Возминского, не было. Если же суд, признавая факт самоубийства, вместе с тем присудит искомую сумму, то этим он создаст весьма опасный прецедент для будущего, и общество ничем не будет гарантировано от людей, пожелавших обогатиться на его счет.

Поверенный Мани, молодой и самоуверенный адвокат, доказывал, основываясь на положении трупа, что здесь суд имеет дело с случайностью, и показания студента подверг жестокой критике. В крайнем случае, допуская даже возможность умышленного падения под поезд, суд, по его мнению, должен признать иск подлежащим удовлетворению. Красиво горячась, адвокат трогательно и красноречиво говорил о высоком чувстве материнской любви, не останавливающейся даже перед смертью, чтобы дать материальное обеспечение своей дочери, – при этом он свободным жестом указал на Маню, одетую в траур и сидевшую в местах для публики. Маня плакала, закрывая платком краснеющий нос и глаза. Молодой, но уже опытный адвокат знал, что воззвание к чувству судей ничего не может дать для исхода дела, так как гражданский суд не имеет права слушаться чувства, но он рассчитывал произвести впечатление на публику и дать материал репортерам.

После недолгого совещания суд отказал в иске.

Майор, с тех пор как его судили за ростовщичество и оправдали, ежедневно бывавший в суде, подошел к Мане и, желая утешить ее, сказал:

– Напрасно покойница со мною не посоветовалась: я бы ей так дело устроил, что комар носу не подточит.

А перед судьями проходило уже новое дело, и присутствующие зевали, томились скукою ожидания и поглядывали на часы.

<1898–1899>

Из записок алкоголика

II

Со мной случилось несчастье. Меня прогнали с урока. Черт его знает, как это случилось, но вчера я сильно напился с утра. Так что-то засосало внутри. Получил я накануне деньги, расплатился за комнату – осталось у меня 5 рублей. Подумал я: 5 рублей! – и напился. Смутно помню, что я проделывал там, на уроке. Корчил, кажется, ученику какие-то рожи, потом чуть не заснул. Володька испугался, позвал мать. Помнится, стоит она передо мною, а я разливаюсь перед ней в жалобных речах и о чем-то плачу. Фу, какая гадость! Давали мне воды с нашатырем, успокаивали, – а сегодня утром письмо – «извините, но… и т. д.»

Черт с ними. Сейчас еще есть деньги, выпьем, а завтра. Э, да к черту, тоска.

Вот она, голубка, водка. Только отчего же страшно мне опять браться за нее? Доконает она меня. Доконает.

Каким отрезанным от всего мира чувствую я себя сейчас. Странно подумать, что там, за этими стенами, живут миллионы людей, радуются, плачут, любят. Где они?

Почему у меня нет друзей, близких, ну просто товарищей? Я студент – антитеза одиночества. А никто вот сейчас не завернет ко мне, ни к кому и я не пойду, даже к тем, которые пьют водку. Чем отталкиваю я от себя этих господ? Я ведь стараюсь быть таким же, как и они. Разговариваю с ними о лекциях, книгах – спорю вот только редко. Вероятно, они чувствуют фальшь в моем голосе. Вероятно, я не могу скрыть, как все они скучны мне, как мелки их желаньица, детски наивна и мальчишески задорна их вера в этот чертов прогресс. Чего-то ждут, на что-то надеются…

А я – разве я не надеюсь на невозможное? Разве вот сейчас где-то в глубине души не всколыхнулась у меня жажда жизни; светом повеяло, теплом… Откуда это?

Не берет меня водка.

У самой стены стояла толстая береза, и ее ветви протягивались к обоим окнам той комнатки, в которой занимался студент Петров с своим учеником. Благодаря дереву и его зелени, заглядывавшей в окно, в ней стоял мягкий зеленоватый сумрак и в самые жаркие дни было свежо и приятно. Тем не менее, когда Петров успел только усесться на стул и вытирал платком запотевший лоб, Абрамчик заявил:

– Я совершенно задыхаюсь от жары.

И в доказательство того, что это правда, отвалился на спинку стула и полузакрыл глаза. Не получив ответа, он добавил:

– И голова, что-то… того, побаливает.

– Вероятно, простудились, – участливо осведомился студент и сделал участливую мину.

– Наверно, простудился, – вздохнул Абрамчик.

– Так не сказать ли мамаше?

– Нет, не стоит ее беспокоить. Будем, видно, заниматься, хотя не так усиленно. Да и чего вам на самом деле торчать тут, погода такая хорошая. Вон птички поют.

– А не сообщите ли вы мне, что вы сегодня готовили по латыни?

– Началось, – пожал плечами Абраша и полез за книжкой, углы которой были обгрызены, переплет оборван и из корешка торчали нитки.

Петров занимался с Абрашей каждый день, и каждый день тот сообщал ему, что он задыхается от жары и страдает головною болью. Оба они привыкли к этим болезненным явлениям и говорили о них совершенно спокойно и без дальнейших последствий.

– Глаголы, если не ошибаюсь?

– Да, что-то в этом роде.

Петров начал спрашивать, и Абрамчик начал отвечать. Для него это не представляло особенной трудности, так как, избрав какой-нибудь один глагол, он приписывал ему все спрашиваемые значения. На этот раз за все глаголы отвечал глагол ludere[11]. Он значит: петь, связывать, касаться, молчать и надеяться. По некоторым вненаучным соображениям студент предложил написать extemporale[12].

– Да стоит ли? – спросил Абрамчик. – Латинский язык совершенно не нужен для жизни.

– Да уж напишите – во имя чистой науки.

– Пожалуй.

Русский текст был продиктован, и Абраша вооружился словарем. Петров смотрел на стриженую голову мальчика