В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

шпаг, и словно обвившихся, переплетшихся между собою. Этот взгляд уничтожал разделяющее их пространство, пронизывал голову и казался таким громким, что весь лес должен был наполниться его отголосками. Вздрогнув, они с усилием отвели глаза, и в ту же минуту лица обоих приняли выражение холодной вражды. Губы Зинаиды Александровны решительно сжались, и пушок над ними потемнел. Разумовский с видом равнодушия посмотрел на небо, на свои высокие сапоги и засвистал какую-то песенку.

– Пойдемте же, – так же равнодушно сказала Зинаида Александровна, и они тронулись вперед, плечом к плечу, так как никто из них не решался хоть на полшага опередить другого и показать этим, что он боится. И они шли всё медленнее и степеннее, и лица становились равнодушнее; Разумовский срывал листья, жевал их и бросал, – и искоса посматривал на Зинаиду Александровну: она со скучающим видом сбивала зонтиком цветы и изредка прижимала руку к груди, на которой, словно от ветра, колыхалось белое кружево.

– Итак, Зинаида Александровна, вы решили ехать обязательно?

– Да, в пятницу. Я и то уже опоздала, тетя удивляется.

– А знаете что, – начал Разумовский разговорным тоном, обычным между хорошими знакомыми, – это, пожалуй, и хорошо, что мы потеряли наших, – мне кое о чем хотелось поговорить с вами.

– Мы, кажется, говорим немало.

– Да, на людях. А то, что я хочу сказать…

– Между нами не может быть тайн, – сухо и жестко перебила его Зинаида Александровна.

– Изволите немного ошибаться, – голос Разумовского зазвучал так же жестко и вызывающе. – Между нами есть тайна, и зовут ее Евгенией Николаевной.

– Ах, вы о ней хотите говорить? Что такое – я слушаю.

– Нет, я хочу говорить о вас, но в связи с ней. Прежде всего позвольте мне принести вам благодарность за ту помощь, которую оказываете вы нашей любви. Бесспорно, если бы не ваше великодушное содействие, наше вчерашнее свидание с нею не могло бы состояться. И, повторяю, я благодарен вам, но на будущее время попрошу вас… предоставить нас самим себе.

– Я никому не навязываюсь и, конечно, исполню вашу просьбу.

– Ваше самолюбие уже заговорило – вы не хотите даже узнать, почему я прошу вас об этом?

– Признаюсь, меня мало интересует это. Однако наших что-то не видно.

– К черту этих наших!

– Но ведь среди них и Женя.

– Вы смеетесь? Зинаида Александровна…

– Как торжественно!

– Я хочу серьезно поговорить с вами, и шуткам здесь не место. Скажите, почему вы считали нужным помогать нам?

– Странный вы, ей-богу, человек. Ведь вы любите ее? Да притом я помогала не вам, а ей; и она просила меня об этом. И я, конечно, рада была сделать для нее все, что возможно: мы с нею такие друзья.

– Это меня и удивляет. Вы настолько различные люди…

– Разве это мешает мне любить ее? И я именно люблю ее за то, что она так непохожа на меня. Это удивительно цельный и честный человек; ни в любви, ни в ненависти для нее нет сомнений и вопросов. А верить кто-нибудь из нас так умеет? Когда вы говорите хорошие слова, вы только оглянитесь на нее: ведь она глотает каждое ваше слово и верит в вас, как в Бога.

– Пусть будет так. Но мы уклоняемся в сторону от того, что я хотел вам сказать. Вы позволите, конечно, говорить мне со всею откровенностью? Как вы, быть может, догадываетесь, я хочу вернуться к прошлому – нашему с вами, Зинаида Александровна, прошлому. Мы никогда о нем не говорим, и вы, думается мне, и не думаете о нем. Это понятно: кажется, вы уже успели полюбить другого…

– Да, успела.

– И я могу вас поздравить с удачным выбором: это очень славный юноша. Но вернемся к тому, что было. Оно прошло и никогда не вернется, и говорить о нем можно свободно, как об умершем. Итак, не знаю, как вы, но я любил вас глубоко и сильно, может быть, даже слишком сильно для того, чтобы сохранить вашу любовь. Вы что-то хотели сказать? Ничего? Я продолжаю. Мы разошлись. Не знаю, право, кто виноват был в этом, вы или я. Думаю, что оба. А может быть, и один я. Теперь, на расстоянии, я начинаю понимать то, что тогда только мучило меня, как наваждение. Это была ревность…

– Ревность? К кому?

– Ко всему в мире, к вам самой. Я хотел, чтобы тело и душа ваши принадлежали мне безраздельно. Когда я видел, что у вас есть мысль, которой я не знаю, я ревновал к этой мысли. Когда вы смотрели на меня этим вашим проклятым – извините – взглядом, словно перед вами находится стена или дерево, мне хотелось разбить вашу головку, чтобы увидеть ваше я. Увидеть, а не слышать о нем. А то вы смеялись, или плакали, и на все вопросы отвечали «так», и я сидел перед вами и хлопал ушами. Это было черт знает что такое!

– Однако пока виноватою выхожу я. Впрочем, это безразлично: вы хотели о чем-то говорить?

– Вот сейчас вы несколько напоминаете мне ту, какой вы бывали по временам. Продолжаю. Помните вы ваше письмо, последнее ваше письмо, вернее, записочку карандашом? Там было немного слов…

– И слова были кривые: я писала в вагоне.

– Вы писали: пусть настоящее исчезнет, а останется одно прошлое, чистое, светлое и радостное. Вы писали: никогда я не забуду, что вы, т. е. я, были моею первою любовью, и хочу беречь память о ней. Помните?

– Но что отсюда следует?

– Вы не понимаете? Но ведь вы допускаете, что и мне хотелось бы того же, что и я хочу иметь ваш образ в душе чистым и светлым? В моей душе, душе мужчины, узнавшего женщин с семнадцати лет, столько грязи и пошлости, что нужен хоть какой-нибудь светлый уголок для отдыха, для покоя. Вы долго были им, а теперь вы грязните его.

– Николай Константинович!

– Не гневайтесь, Зинаида Александровна! я не хочу оскорбить вас. Я думаю, что вы виновны только в одном: в том, что вы забыли, – всё забыли. А я помню, и оттого так тяжело было мне вчера, оттого и сегодня всю ночь думал я о вас. Слушайте: вам ведь кажется очень просто, что вы под ручку с Евгенией Николаевной приходите к мостику… к мостику, вы понимаете? Что я подхожу к вам, галантно здороваюсь, и вы говорите с милою благосклонностью: дети мои…

– Вы преувеличиваете.

– Дети мои, два часа я буду ждать вас на этом месте, а пока до свидания. Интересно знать, что вы делали эти два часа?

– Читала.

– Вы, значит,