Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

После изучения письма сажусь читать новые главы романа Каверина в журнале «Пионер». Потом листаю весь остальной журнал от корки до корки, включая рубрику юных авторов «Кораблик». Эта рубрика давно не дает мне спокойно жить.

Какая-то Алина из Казани пишет про своего кота. Или Сергей из Челябинска — полная бездарность! Или Рахим из Таджикистана описывает сбор хлопка! Ну вот что в этих стишочках интересного?

В этот раз первым делом открываю журнал.

Сердце бьется в ушах, руки дрожат.

Там должен быть напечатан мой рассказ про собаку!

Рассказ такой:

«На мой день рождения пошел снег. Как это часто бывает в нашем городе, заодно отключили свет. Мы сидели в полумраке и скучали, и я не знала, что будет вечером — вроде бы отмечать день рождения будем только дома, с семьей. И никаких особенных подарков не ожидается. Хорошо было в детстве — тогда всякая мелочь радовала душу.

Вдруг в дверь громко постучали.

Я открыла и — чудо! На пороге стояла собака. Вернее, собака была не одна, а с хозяйкой, моей сестрой. Спаниель Нэнси, которую я обожаю изо всех сил!

— На, держи, на сегодня она твоя, — сказала сестра.

Одеться было минутным делом.

Поводок в руки и — вперед!

Снег падал большими хлопьями, мы с Нэнси кувыркались, забыв обо всем. Пусть она не моя, но этот день принадлежит нам!

Воздух пах арбузами и морем. Встречные мальчишки с уважением и завистью смотрели на чудесную черно-белую собаку с длинными кудрявыми ушами. В портовой маслянистой воде отражались корабли. Мы с Нэнси смотрели на них, и не надо было слов — мы понимали друг друга. Это было настоящее счастье.

Вечером ее забрали. Я не расстроилась, потому что знала — я смогу ее увидеть когда угодно.

А весной Нэнси повел гулять соседский мальчишка. Он не уследил, что она прыгнула в озеро. Собака простудилась, ее лечили, но спаниели очень нежные до года, и ее не смогли спасти.

Похоронили Нэнси за домом, в палисаднике.

Мы с племянницей пошли на ее могилу вечером, плакали, дул пронизывающий весенний ветер.

— Нэнси, мы тебя никогда не забудем, — сказала я.

Над городом снова шел хлопьями снег».

Над этим душераздирающим рассказом мы с Иркой заливались в три ручья.

Я представляла себе, как он будет выглядеть на свеженьких страницах журнала. Заголовок напечатан крупно, рассказ поделен на абзацы, и рядом — иллюстрации, милейший щенок с карими глазами.

«Ир, очень может быть, что скоро ты увидишь мое имя в журнале, — не удержалась я от поспешного хвастовства. — Думаю, им понравится, хотя что им присылают! Ты читала? Ужас и кошмар. В этом „Кораблике“ и в этот раз бездарные стишочки каких-то левых детей».

Рассказа нет. Перелистываю журнал снова и снова, но безуспешно — моим рассказом даже не пахнет.

— Наверное, у них в этот раз по плану все было занято, — утешаюсь я.

А может, надо было отправлять не этот рассказ, а другой — «Нарциссы», например? Или для начала можно было стихи? Там же места мало, может, рассказ слишком большой?

В один прекрасный день приходит письмо.

Нет, не от Ирки.

Обратный адрес: Москва, редакция журнала «Пионер»…

Сердце останавливается и падает на лестницу.

Боже мой, они, наверное, с ума все посходили от восторга! Наверное, для моего рассказа им мало «Кораблика» — там же одни малыши что-то чирикают, а у меня — серьезное произведение, большое, эмоциональное и со смыслом! Наверное, они его напечатают в отдельной рубрике «Наши юные таланты»!

На листке аккуратным почерком написано, что — здравствуйте, уважаемая, мы ваш рассказ прочитали, но напечатать его не можем, потому что он незрелый в литературном отношении. И вообще — вы уже довольно взрослая для нашего журнала, так что не теряйте надежды, пишите лучше, и вас напечатают в журнале «Юность»!

Подпись — Александр Викорук.

— Ты чего такая хмурая? — мимоходом интересуется бабушка. — Твоя подруга, что ли, расстроила?

— Ничего, — отзываюсь я, и письмо, которое только что разбило меня вдребезги, жжет мне сердце даже из того дальнего места в ящике, куда я его спрятала.

Викорук, чтоб ты сдох!

На журнал «Пионер» мне стало неприятно даже смотреть. Они меня отвергли, а сами печатают какую-то лабуду косноязычных детишек из всяких Богом забытых мест. Все мои рассказики, стихи, даже рисунки — всё теперь кажется уродливым, никчемным и жалким. Никому не покажу, никогда! Один раз рискнула — и что из этого вышло? Учитесь писать! Тоже мне! А сам-то что написал, кроме этих листочков?

— Не пустят в дверь — лезь в окно, — туманно советует бабушка, хотя ей я ничего не говорила про журнал.

Через пару дней жжение в груди проходит.

Я сажусь и пишу очередное веселое письмо Ирке — про наших одноклассников, я перечитываю и сама хохочу.

Вскоре приходит ответ.

В нем — вместе с листами, исписанными Иркой, один листочек от ее мамы.

«В эпистолярном стиле ты, конечно, ас, — пишет она, — сколько удовольствия от твоих писем! Мы их складываем и перечитываем…»

На сердце теплеет.

Я никому не расскажу о том, что меня отвергли. И не буду об этом думать. Ведь есть кто-то, кто любит то, что я пишу.