Мы живем неправильно - Ксения Букша

Алекс вывел народ из первого подъезда, во втором управился Дмитрий Михайлович, в третьем – Тангенс. Как выяснилось впоследствии, спаслись все до единого человека.

Жители Дома собрались на двадцать втором этаже. Опреснитель воды; электрический генератор; медикаменты и запасы продуктов; несколько сотовых телефонов ловит, к ним сразу выстроились очереди. Гул, то умиротворенный, то тревожный, как в аэропорту: у подавляющего большинства в городе родственники. Женщины доят кофейный автомат. На пластиковые стулья навалены пуховики. В сотый раз думаю, как это хорошо, что мать нянчит внучку в Германии. Мать Алекса где-то здесь поблизости. Тангенс пытается дозвониться до своих. Все пытаются дозвониться.

Пять утра. Имбирный чай, ментоловые конфетки (третья пачка), халявно разваренный плов с горчицей и соевым соусом. Кухня народов мира.

На нашем большом экране, удачно встроенном в одну из плоских поверхностей стены, появляется заставка новостей. В такое время новостей обычно не бывает. Заставка у российских новостей на всех каналах такая, чтобы после нее было уместно помещать информацию любого градуса жути. А может быть, наоборот: драматическая заставка провоцирует наводнения и терроризм. Впрочем, эта мысль тоже не нова.

– Сегодня в три часа пятнадцать минут по московскому времени, – стартует с места ведущий, в ужасе тараща на нас сонные глаза. – Четырнадцать метров выше номинала… простите, ординара…

Ему хочется сказать: «Представляете!» и «какой!» и прочие естественные, уместные банальности, а надо талдычить наспех составленный текст. Ему хочется спать. Мне хочется спать. Мне хочется завершить эти бессмысленные (как сказал бы наш редактор) блуждания. Может быть, мне продолжает сниться сон. Может быть, я наконец, проснусь и пойду в другую сторону. Саша дрыхнет, прикорнув на диванчике, а я смотрю на нее болезненно и безучастно. Все девушки хотят замуж: ни одна из девушек не хочет замуж. Руки от лазанья по лестницам – в хлам. Постоянно лижу ладошки, язык уже пересох. Похоже, я все-таки болен, и конец света тут ни при чем.

– Как ты думаешь, где сейчас Арефьев? – спрашивает Алекс.

– По идее, с ним ничего не должно случиться. По крайней мере, ничего необычного.

– Бллин, – говорит Алекс, – ну как это все некстати.

– Сведений о жертвах и разрушениях пока не поступало…

И тут Алекс взрывается.

– Не поступало? – переспрашивает он у ведущего. – Не поступало к тебе, сволочь? Так сейчас поступит.

Алекс хватает «Желтые страницы города Москвы» и принимается яростно листать. Жмет на педаль газа.

– Алекс, опомнись, – говорю я. – Алекс, ты ведь обещал писать только о новостях, непосредственно касающихся нашего Дома. А тебя опять тянет в политику. Где Арефьев, все-таки неизвестно, а без него тебя…

– В политику! – рычит Алекс уже на меня, отшвыривая «Желтые страницы». – А эта новость что, не касается нашего Дома? Да мы одни во всем городе знали!.. Да мы одни спасаем людей!.. Да только у нас система предусматривает!.. В политику!..

Вот тут-то и выясняется, кто из нас настоящий скандальный журналист – Алекс. Всегда оказаться над эпицентром. Никто и не сомневался.

– В Швеции началась срочная эвакуация жителей из прибрежных районов. По прогнозам синоптиков, волна достигнет берегов Скандинавии примерно через три с половиной…

Валяйте, думаю я, поднимаясь на крышу. Не хочу, не могу, не буду, не желаю говорить. Я и так сногдоголовывалян в этом. Это называется denial of service – перегрузка, отказ обслуживать многочисленные операции. До отказа. Мозги плавятся, пересыхает душа, все мелеет, замыливается, замусоривается, больше ничего сделать невозможно. Будешь пытаться вдохнуть в себя этот мир, но он откажется входить в тебя. Ты думал, что все это ерунда, но твоя душа так не думала. Оказывается, она воспринимала происходящее серьезнее, чем ты. И вот теперь, когда потребно чувствовать иначе, ты не знаешь – как. Знал, да забыл. Будем надеяться, что не окончательно. Что можно опять попытаться поумнеть, вернуться, что-то вспомнить…