Муравечество - Чарли Кауфман

— Это точно, — соглашаюсь я.

Что напишут в моем некрологе? Вот о чем я размышляю, пока мы направляемся на запад. Я часто это себе представляю. Не только некролог, но и сетевые панегирики в виде твитов от людей из кинобизнеса. Rest in power^[95], глубокомысленные цитаты из моих произведений, упоминания о моей самоотверженности, моей дружбе, как я приносил суп или утешал приятеля с разбитым сердцем (надо бы не забыть хоть раз кого-нибудь утешить), зубовный скрежет о том, что я был слишком молод, то, что я был «критиком для критиков». Представляю, как оказываюсь в тренде. Лишь ненадолго. Всего на день. Я не жадный. Чтобы прийти к приемлемой строчке в рейтинге трендов, в жизни еще многое нужно успеть сделать, но открытие и толкование фильма Инго Катберта — это важный шаг к достижению поставленной цели. Это будет славный день. Они пожалеют, что я ушел, в то время как множество менее талантливых и более злобных белых мужчин в кинокритике продолжают процветать. Есть даже злые кинокритики из числа меньшинств, но об этом нельзя говорить вслух. Жду не дождусь, когда смогу лицезреть эти излияния скорби и любви. И хотя меня уже не будет и лицезреть я не смогу, я все же верю, что все еще буду и смогу.

В квартире — которая, увы, не обставлена в клоунском стиле — Лори наливает мне бокал вина. Вино белое — то есть вино для тех, кто не любит вино, — но об этом я Лори не говорю. Белое — это игрушечное вино. Это вино для детей. Вино для дебилов. Она зажигает несколько свечей и отлучается, чтобы переодеться во что-то более удобное.

— Не стоит ради меня избавляться от грима, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду? — она оборачивается в дверях.

— Что? Просто что я не против, если ты останешься в гриме.

— Ты не против?

— Да. Если, конечно, ты не против.

— О боже. Б., да у тебя… у тебя фетиш на клоунов?

— Что? Нет! Такой фетиш вообще бывает? Не говори глупостей. Конечно же нет. Это ненормально. Я так скажу: если ты когда-нибудь с таким сталкивалась, особенно со стороны белых мужчин, конечно, — и под белыми я не имею в виду клоунский грим, ха-ха, — то я хотел бы извиниться перед тобой от лица всех мужчин, серьезно, это отвратительно. Правда. А квартира очень милая.

— Хорошо. Значит, я ошиблась. Скоро вернусь. А ты пока располагайся.

— Спасибо.

Она выходит из спальни, и я ухожу. А что еще остается?

Всю ночь я сижу в кресле, не смыкая глаз. Я поступил неправильно и, возможно, даже обидно по отношению к Клоунессе Лори. В каком-то смысле, мне кажется, я отказался видеть в ней человека, а воспринимал ее просто как объект, приносящий сексуальное удовлетворение. Это противоречит всему, за что я борюсь как мужчина и как феминист. Мне стыдно, и я стараюсь стать лучше и сражаюсь со своими демонами, терзаясь угрызениями совести. Я в темноте души, как однажды пел Фрэнсис Скотт Кей^[96]. Нет, не Кей, Фицджеральд — с моим рассудком что-то не так — и не пел, а написал, и даже не он это придумал. Настоящий автор — Иоанн Креста, босоногий кармелит, написавший изначальное стихотворение. Но кто бы там ни был изначальным автором, главное то, что это я и переживаю в данный момент. «Потеряв боты с ног, он стал босоног» — вот остроумная реплика, которую я уже несколько десятилетий пытаюсь вставить в какую-нибудь беседу. Не такая уж и хорошая, думаю я, повторив ее в мыслях. Сказать по правде, мне просто хочется, чтобы люди знали, что я знаю это слово. Возможно, стоит написать статью о «Босоногих по парку», или «Босоногих по мостовой», или, может быть даже о фильме «Восемь выходят из игры», где я упомяну Босоногого Джо Джексона. Я набрасываю заметки в прикресленный блокнот: