Доктор Данилов на кафедре - Андрей Шляхов

Мажоритарная двенадцатая группа, не имеющая понятия об ацидозе, алкалозе и много еще о чем, оказалась не самой проблемной группой пятого курса. После разговора с Кулешовым Данилов решил слегка изменить тактику и поведение на занятиях. Поэтому, когда ему снова добровольно-принудительно подкинули пятикурсников, хотел просто провести занятие, не более того. Но снова вышел облом — нисколько не стесняясь Данилова, пятикурсники начали оживленно спорить о том, где выгоднее работать — в государственной медицине или в коммерческой. Какая, казалось бы, связь между темой спора и темой занятия — «Интенсивная терапия сердечно-сосудистой недостаточности»?

— Государственное здравоохранение — полный бесперспективняк! Че там ловить? Денег нормальных, оборудования нормального и лекарств нет…

— Мой двоюродный брат приехал в Москву восемь лет назад, устроился в частную клинику, недавно квартиру трехкомнатную на Тверской купил…

— Василий, не завирайся! Однушку в Мытищах, еще куда бы ни шло, а ты — трешку на Тверской придумал! В частных клиниках, если хочешь знать, тоже не сахар… И дерут там с сотрудников по семь шкур. Наш сосед делает УЗИ в Скандинавском медицинском центре. Живет скромно, ездит на «Нексии»…

— Это не показатель! Может, он в карты все деньги проигрывает или три семьи содержит!

— А может, просто умен и не желает светиться. Это только дураки живут напоказ. Ты же судишь чисто по внешним признакам.

— Ладно, оставим соседа в покое. Но все равно, в коммерческой медицине лучше.

— Не скажи. Там большие нагрузки, зверский гнет и не такие уж большие доходы. В государственной медицине можно жить гораздо спокойнее, а зарабатывать гораздо больше. И не платить налогов.

— И каждый раз трястись, когда тебе суют деньги.

— От вожделения?

— От страха! А ну, как войдут сейчас и оформят. А потом суд.

— Прямо-таки всех и оформляют!

— Давайте цифры сравним, и все станет ясно. В семьдесят седьмой сколько стоит наркоз?

Вопрос был задан как бы всем, но предназначался Данилову. Во всяком случае, группа умолкла и выжидательно уставилась на него.

— Я не в курсе, — ответил Данилов.

В глазах студентов мелькнуло понимание — кто ж тебе так, на людях, пусть даже и при своих будущих коллегах, выложит всю правду?

— Ну, вы хотя бы намекните, — попросила одна из студенток, голубоглазая куколка с пухлыми губами. — Примерно… В среднем.

— Я действительно не в курсе и даже не уверен, что существует установленная такса, — ответил Данилов. — Также я не думаю, что все пациенты платят за наркоз.

— А если опереться на личный опыт? — спросил-посоветовал остролицый блондин с нагловатым взглядом.

— Я никогда не брал денег с пациентов, — ответил Данилов, — поэтому это вряд ли сможет помочь.

— Так уж и никогда? — усомнился блондин. — Ни разу?

— А что в этом удивительного? — поинтересовался Данилов. — Вы что, господа, действительно считаете, что все берут и всем дают?

— Не совсем, — качнул головой остролицый, — те, кому не дают, брать не могут. Поэтому берут только те, кому дают…

— Не все, кому дают, берут, — возразил Данилов. — Есть такие, кто отказывается.

— По двум причинам, — снисходительно пояснил остролицый. — Или подставы боятся, или цену себе набивают, чтобы больше дали.

Народ вместе с Даниловым учился разный, и любителей левых денег и всяких заработков, скромно именуемых побочными, среди них хватало. Но чтобы так открыто заявлять об этом, обсуждать во время занятия, поинтересоваться у преподавателя неофициальными ставками… «Хреновый из меня препод», — самокритично подумал Данилов. У его покойной матери на уроках была идеальная дисциплина — тишина и прочая благодать. На вопросы сына и коллег о том, как ей это удается, мать скромно отвечала: «Само собой получается. Наверное, врожденное качество». Но оно Данилову не передалось по наследству. Иначе бы не отклонялись то и дело студенты от темы на его занятиях.

— А ты думаешь, что в обычных больницах все полученное остается в карманах? Черта с два! Надо делиться, иначе на твои шалости никто не станет закрывать глаза! Врачи ежемесячно платят заведующему, тот носит главному врачу…

— А сколько полагается отдавать наверх? Какой процент?

Все снова уставились на Данилова.

— Судя по тому, как оживленно вы беседуете на посторонние темы, интенсивная терапия сердечно-сосудистой недостаточности знакома вам хорошо, — сказал Данилов. — Поэтому я хотел бы сразу перейти к основным ошибкам, которые допускаются при этом. Начнем с отека легких…

Худо-бедно, но занятие удалось довести до конца без срывов и отклонений. Остролицый блондин задержался после окончания. Оставшись с глазу на глаз с преподавателем, он немного помялся (Данилову даже показалось, что студент решил извиниться за свое не совсем уместное поведение) и спросил:

— А скажите, пожалуйста, чисто между нами, как коллега коллеге…

«Как коллега коллеге — это мощно!» — восхитился Данилов, но вслух ничего не сказал.

— Есть сейчас конкретный смысл идти в анестезиологи? Или все же выгоднее в хирурги? Я слегка затрудняюсь с выбором, поэтому пытаюсь собрать максимум информации из первых рук.

Все это было сказано таким тоном, словно студент делал Данилову одолжение.

— Если затрудняетесь с выбором, то рекомендую пойти в патологоанатомы, — серьезно, без тени улыбки, ответил Данилов и, не увидев понимания в бесцветных глазах собеседника, пояснил: — Спокойная работа, хороший опыт, есть время для размышлений, будете иметь дело со всеми отделениями — существенно расширите кругозор…

Черты лица блондина заострились еще сильнее.

— Спасибо за совет, — буркнул он и вышел, позабыв закрыть за собой дверь.

Или не забыл, а выразил таким образом свое: «Фу!» Хлопнуть дверью на кафедре — это уже чересчур, особенно для студента, которому в этом году предстоит сдавать зачет, а в будущем — государственный экзамен. Экзамен не самостоятельный, потому что вопросы по анестезиологии и реанимации включены в курс экзамена по хирургии, но тем хуже для студентов, ведь предвзятое отношение кафедры анестезиологии и реанимации грозит обернуться несдачей такого ответственного экзамена. А оставить дверь открытой — в какой-то мере выказать свое негативное отношение, но не в столь грубой форме. В случае чего незакрытую дверь можно представить как следствие забывчивости, а с громким хлопаньем подобные фокусы не пройдут.

Накопившиеся впечатления рвались наружу, хотелось с кем-нибудь поделиться. Точнее, не с кем-нибудь, случайные попутчики в метро для такого дела не годились, а с кем-то из коллег. Данилов поделился с ассистентом Скибкарем, человеком, сотканным из противоречий, что бросалось в глаза сразу же: чисто чеховская бородка сочеталась у Скибкаря с очками в массивной квадратной роговой оправе, хотя по идее полагалось если не пенсне, то нечто тонкое, круглое и невесомое; еще более резкий диссонанс вносил массивный серебряный перстень черепом (перстень был грубой работы, из тех, которые принято полушутя-полупренебрежительно называть «гайками»). Скибкарь утверждал, что перстень, от которого за версту несло новоделом, является фамильным талисманом и, под настроение, мог рассказать довольно складную выдумку о том, как кто-то из его предков спасся от неминуемой беды или вышел целым и невредимым из какой-нибудь опасной передряги благодаря данной реликвии. Самого Скибкаря перстень еще ни разу не спас, возможно, потому, что он еще ни разу не попадал в переплеты с передрягами.