Фигня - Александр Житинский

Американцы, почтительно скучая, слушали разговорившегося Стебликова.

Внезапно на верхней полке купе что-то зашевелилось, и из-под одеяла показалась старушечья голова в кружевном чепце.

Стебликов с удивлением воззрился снизу на старуху. А она, не обращая на компанию ни малейшего внимания, села на полке, сняла с крючка свою сумку и, порывшись в ней, извлекла оттуда наполовину опорожненную бутылку «Столичной» и пластмассовый стаканчик. Поднеся бутылку и стаканчик к носу, старушка ловко плеснула в стаканчик порцию водки и мигом глотнула, как лекарство. После чего она, наконец, заметила компанию молодежи внизу и взглянула на Стебликова, как птица с ветки.

– Миссис Бэрридж, у нас новый агент. Его зовут Алекс. Он говорит, что его специальность – инженер,– представил Стебликова Даглас.

Алекс услышал свое имя и поклонился старушке. А она, приподняв стаканчик и бутылку, покачала ими в воздухе, делая приглашающий жест, который Стебликов истолковал как «хочешь выпить?».

Алекс застенчиво потупился.

Старушка отмерила ему порцию, протянула сверху. Алекс принял.

– А мне? – заявил Даглас под общий смех.

– Я уважаю агентов тайной полиции. Это нелегкая служба, поверьте мне. Мой муж пятнадцать лет был агентом ФБР, – наставительно произнесла миссис Бэрридж.

– А потом? – спросил Даглас.

– Потом я его прогнала,– заявила миссис Бэрридж под дружный хохот и, приняв от Алекса опустошенный стаканчик, повернулась лицом к стенке и вновь укрылась одеялом.

Негр извлек откуда-то ящик с баночным пивом, принялся раздавать. Банки открывались с характерными сухими хлопками и шипением. Алекс, покосившись по сторонам, чтобы не оплошать, тоже открыл свою банку и сделал затяжной глоток.

– Хорошие вы ребята… – растроганно сказал он, опуская кружку. – Давайте споем, что ли… Рашен сонгс, понимаешь? – обратился Алекс к Эрику.

– Рашен сонгс, йес, – послушно кивнул Эрик.

– Нау! – Алекс поднял палец, и все притихли.

Стебликов собрался с духом, настроился и даже прикрыл глаза, а потом, помогая себе дирижерскими движениями указательного пальца, тихо и проникновенно начал:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит…

И звезда с звездою говорит.

Американцы слушали серьезно и внимательно, покоренные распевом Стебликова. А он затянул второй куплет, но очень скоро, к собственному сожалению, понял, что не очень твердо помнит слова.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне…

Он на секунду приостановил пение.

– Черт! Слов не помню! – покрутил он головой. – Да вам все равно – лишь бы складно! – махнул он рукой и продолжил:

…так плохо и так трудно?

Я пою совсем уже с трудом…

Я пою совсем уже с трудом.

Уж не жду… И вы со мной не ждите!

Нас не жаль ни Богу – никому…

Уходите, братцы, уходите.

Вся земля давно уже в дыму…

Вся земля давно уже в дыму.

Стебликову, чувствовалось, самому нравится эта неожиданная импровизация, он начал озорничать, хитро взглядывая на американцев, поэтому следующий куплет вышел совсем диким:

Поезд мчится, мчится в чистом поле

По просторам родины чуднуй…

Пронеси, Господь! Чего же боле?

Темный дуб склонился надо мной…

Темный дуб склонился надо мной.

Пока Стебликов пел, в купе набилось еще человек шесть американцев, заслышавших громкое пение. Толпа в коридоре прибывала. Американцы привставали на цыпочки, желая лучше разглядеть поющего Стебликова. Где-то на втором куплете из служебного купе вышла проводница и обеспокоенно засеменила к толпе в коридоре. Удостоверившись, что распевает ее беспокойный «племянник», проводница охнула и поспешила к Николаю. Через минуту Николай выскочил из купе, на ходу застегивая пуговицы на рубашке, проводница семенила за ним.

Они подошли к толпе и встали в задних рядах, ожидая пока Стебликов закончит.

А он, допев рефрен, раскланялся со слезою в глазах, растроганный собственным пением.

Аплодисмент был бешеный. Американцы возбудились, как дети, хлопали Стебликова по плечу, наливали еще виски.

– Кто автор стихов? – спросил Эрик.

– Поэтри? – уловил знакомое слово Алекс. – Лермонтов написал. Михаил Юрьевич…

И тут Алекс увидел среди американских лиц, в задних рядах толпы, знакомые физиономии проводницы и Николая. Оба оторопело глазели на Стебликова, не в силах вымолвить ни слова.

Алекс сделал вид, что не заметил их, хотя проводница знаками настойчиво предлагала ему покинуть купе. Но протиснуться в толпу американцев ни она, ни Николай не решались.

Алекс заметил, что напротив него появилось много новых лиц, среди них две женщины, на вид лет за тридцать: одна высокая, с черными прядями волос, а другая маленького роста блондинка с короткой стрижкой и в очках. Обе смотрели на Стебликова с большим любопытством. Блондинка, перехватив взгляд Алекса, обратилась к нему с вопросом:

– Скажите, является ли пение сотрудника КГБ проявлением политики гласности?

– Я не… – развел руками Алекс. – Донт андерстенд.

Николай, по-видимому, прекрасно понял вопрос блондинки, потому что лицо его побагровело, и он сдавленно выкрикнул из задних рядов зрителей:

– Ты… за кого себя выдаешь?!

Американцы оглянулись на Николая, а Стебликов, желая сгладить намечающийся конфликт, поспешно произнес:

– А теперь давайте вашу. Вместе!.. Америкен сонг!

И затянул, хитро поглядывая на американцев:

– Глори, глори, алиллуйя!..

Американцы дружно подхватили, смеясь, и вместе со Стебликовым спели пару куплетов, в то время как потемневший от злобы Николай тихо шептал проводнице:

– Вызовите бригадира… Немедленно!

Проводница вздохнула и отправилась по коридору прочь из вагона.

Едва стихли возгласы и аплодисменты, вызванные совместным пением, как Николай позвал негромко и властно:

– Алексей!

– Да не хочу я спать! – отмахнулся от него Стебликов. – Хорошо сидим!

– Прошу прощения… Мой товарищ устал…– на плохом английском языке проговорил Николай, раздвигая американцев и вырастая в купе перед Стебликовым в полный рост.

– Мистер Николай, вы тоже хотите спеть с нами? – ядовито осведомилась блондинка.

– К сожалению, не получится, мисс Барбара,– ответил он ей и коротко бросил Алексею: – Пойдем!