Если бы мы были злодеями - М. Л. Рио

Филиппа впилась ногтями в его запястье. Мое нутро превратилось в тугой комок. Я прикусил язык и так заскрежетал челюстями, что у меня затрясся подбородок.

– Мысль о том, что я потеряю его прежде, чем мы состаримся и развалимся на части, даже не приходила мне в голову, – продолжала Рен с печальной улыбкой. – Но мне не кажется, что я потеряла всего лишь кузена. Такое чувство, что я потеряла часть себя. Даже две трети, – она вытерла уголки глаз.

Вновь раздался ее трагический смех, и внезапно я почувствовал, что задыхаюсь. Мои жалкие внутренние органы набухли чем-то зловонным, чем-то, что стремилось прорваться наружу. Мне почудилось на мгновение – я даже надеялся на это, – что они сейчас лопнут, разорвутся, зальют кожу ядом и убьют меня.

Рука Джеймса легла на мою свободную ладонь. Я сжал его пальцы, отчаянно желая поделиться с кем-нибудь своей болью. Он смотрел на Рен, его лицо побледнело, он быстро и часто сглатывал, как будто в любую секунду его могло стошнить. Филиппа дрожала с другой стороны от меня.

– Прошлой ночью я не могла уснуть, поэтому стала перечитывать «Двенадцатую ночь», – продолжала Рен. – Нам известен финал: он счастливый, конечно, но есть там и печаль. Оливия потеряла брата. Так же, как и Виола. Они обе справились с горем по-разному. Виола меняет свое имя и всю свою личность и почти сразу же влюбляется. Оливия закрывается от мира и отказывается любить вообще. Виола отчаянно пытается забыть брата. Оливия, возможно, помнит его слишком хорошо. Что можно сделать в таком случае? Игнорировать скорбь или потакать ей? – Она пожала плечами. – Не знаю. Жизнь – это не комедия. Нельзя ждать, когда все само пойдет на лад.

Она покачала головой: теперь ее взгляд нашел нас, заскользив по лицам. Мередит, Александр, Филиппа, я и, наконец, Джеймс.

– Мы должны сделать выбор, – добавила она. – Да… Ричард не хотел бы, чтобы его игнорировали. – Она на мгновение плотно сжала губы. – Но скорбь требует осознания. И я надеюсь, что каждый день, в который я не отрицаю горе, каждый день, в который я буду впускать его в свою душу, дастся мне чуточку легче, чем предыдущий. Я буду понемногу отпускать свое горе и постепенно снова смогу дышать. Когда уйдет страдание, останется только любовь. По крайней мере, Шекспир рассказал бы нашу историю именно так. Я почти закончила…

Она сделала паузу.

– «Отрекись на время

От райских благ»^[60].

Она вздохнула.

– Наверное, так и есть. Но это ненадолго. Через какое-то время мы будем говорить по-другому: «Так, стало быть, опять пора смеяться!»^[61]

Рен замолчала и сошла с подиума. На лицах некоторых студентов появились неуверенные, слабые улыбки, но никто из моих одногруппников не улыбнулся. Мы так сильно вцепились друг в друга, что уже не чувствовали рук. Мы смотрели на Рен, которая рухнула на скамью, заняв свое место между Стирлингами. Она сидела прямо лишь секунду, а затем ее плечи ссутулились. Дядя склонился над ней, осторожно обняв ее, и вскоре их спины так содрогались, что невозможно было утверждать, кто из них рыдает: мистер Стирлинг или Рен.

Миссис Стирлинг положила руку на локоть племянницы; на лице женщины была столь яростная боль, что казалось, она уже никогда не улыбнется снова.