Фантомные боли - Люсинда Берри

дней без воды организм отказывает. Откажет ли мой организм, если перестать есть и пить? Как здорово было бы угаснуть прямо на этом стуле, но, увы, это невозможно. Слишком много медсестер, эти не дадут. Я была уверена, что они поставят мне капельницу и накачают растворами, чтобы не дать умереть. Взглянула на ряд окон, – а если выпрыгнуть? Но нет – окна, конечно, наглухо заперты, ведь это пятый этаж, а какой сумасшедший не сиганет из окна, дай ему такую возможность.

Такие размышления были мне внове, мне никогда раньше не хотелось покончить с собой, даже в голову не приходило, и я всегда пыталась удержать Эмили от подобных попыток. Когда в подростковом возрасте у нее случилась первая депрессия, я подбадривала ее, уверяя, что эта безнадега от всплеска гормонов и что постепенно все пройдет и она снова станет чувствовать себя нормально. А по мере того, как ее депрессия усугублялась и она все больше стремилась к саморазрушению, приходилось еще упорнее поддерживать ее.

«Ну давай же, Эм. Надо бороться. Я знаю, ты сможешь. Мы столько всего пережили, не сдаваться же теперь», – я, наверное, сотни раз повторяла ей это.

Если уговоры не срабатывали, я меняла тактику: начинала перечислять ее достоинства и все хорошее, ради чего стоило жить.

«Подумай, как Далила и Боб тебя любят. Какой удар для них будет тебя потерять. Тебя все любят. И всегда любили. У тебя же дар притягивать к себе людей, вот и пользуйся. Он может пригодиться и для другого, скажем, будешь помогать другим. У тебя наверняка получится, ведь ты сама знаешь, что они пережили».

Ну а потом, когда слов больше не оставалось, обнимала ее и держала, пока отчаяние не отступало. Я никогда не сдавалась и не позволяла сдаваться ей. Но что толку – в итоге я так и не смогла сохранить ей жизнь.

Мы с Эмили всегда опирались друг на друга. Моей целью в жизни было заботиться о ней и оберегать ее. С самого начала. Я первой шла играть с дорогими друзьями, а когда Эмили боялась участвовать в этих играх – играла вместо нее. Когда мать набрасывалась на нас с проволочной вешалкой, я вставала перед Эмили и, если удавалось, принимала на себя бо́льшую часть ударов, а когда не удавалось – страдала. Я поддерживала Эмили, когда у нее не было сил бороться, но и она поддерживала меня, потому что придавала моей жизни смысл. Она определяла мою сущность, писала роль, которую я должна была играть.

Все началось с жестокости и равнодушия матери, но это переросло в нечто большее. В детстве, запертые у себя в комнате, мы играли, по очереди изображая больную дочь и заботливую маму, но постепенно для меня это перестало быть игрой. В итоге больной оказалась она, и забота о ней стала моей жизнью. В старших классах она постоянно резала себя, а я помогала ей обрабатывать раны. Когда злые девчонки в школе дразнили ее за плохие оценки или за то, что целовалась с малознакомым парнем, я вступалась за нее. Я мастерски выискивала их слабые места и заставляла стыдиться своего поведения, отвлекая внимание от Эмили. Вместе мы были несокрушимы. Я не представляла, как существовать без нее. Но вот она покончила с собой – и жизнь для меня потеряла смысл.

Эмили столько раз пыталась совершить самоубийство, что я сбилась со счета, но я никогда не воспринимала эти попытки как реальную угрозу. Для меня они были отчаянным криком о помощи, потому что она всегда рассчитывала время так, чтобы я успела вовремя найти ее, или выкидывала что-нибудь безумное у меня на глазах, зная, что ее остановят. Я не сомневалась, что и в этот раз она рассчитывала на мое вмешательство.

Сколько я проспала? Что, если бы я проснулась на пять минут раньше? Была ли она еще жива? Закончилось бы все как всегда? Что, если бы я пошла к ней, а не осталась на диване? Эти вопросы терзали меня. Мне хотелось только одного – умереть, и я гадала, удавалось ли кому-нибудь всерьез покончить с собой в психушке. Меня чуть не пробил смех от абсурдности этих мыслей. Надо любой ценой выбраться отсюда, оставаться немыслимо. Вчера доктор Ларсон сказал, что мне нужно находиться в безопасном месте, пока я не осмыслю ситуацию. Но если «осмыслить» означало смириться с потерей Эмили, то я не выйду отсюда никогда.

Вокруг началось движение – странное собрание закончилось, круг стульев распался, и люди разбрелись по комнате. Живые, настоящие люди, у каждого свой голос и своя история. Что привело их сюда, в этот запертый мирок?

Некоторые уселись в кресла у окна и уставились туда, будто снаружи происходило нечто очень интересное, чего никак нельзя было пропустить. В углу в старом деревянном кресле-качалке одиноко смотрел в окно мужчина. Глаза его остекленели, кажется, он даже не мигал. В середине комнаты три женщины играли в карты: все трое причесанные и накрашенные. У одной из рубашки с низким вырезом едва не вываливалась грудь. Они оживленно жестикулировали и нарочито громко смеялись, словно собрались перекинуться в картишки у кого-то в гостиной в пятницу вечером. Судя по всему, им было очень весело.

В противоположном углу в обычном кресле раскачивалась старуха. Она прядь за прядью выдергивала волосы и складывала их аккуратной кучкой на коленях. При этом она даже не морщилась.

На коричневом диване сидели лицом к лицу двое мужчин – белый и черный. С первого взгляда казалось, что они ведут горячий спор, потому что оба размахивали руками и указывали куда-то. Только приглядевшись, я поняла, что они даже не смотрят друг на друга – каждый говорил сам с собой.

– Жуть, правда?

Рядом со мной сидела девушка. Вид у нее был нездоровый – не психически, как наверняка у меня, а физически. Она больше походила на пациентку онкологии, чем психиатрии: скулы выпирали сквозь тонкую бледную кожу, под которой голубели вены, волосы редкие, и странный темный пушок на лице. Ее мешковатая фуфайка с капюшоном и джинсы казались пустыми, будто голова была просто вешалкой.

– Да уж, странновато, – откликнулась я.

– Роза. Ненавижу свое имя. Не очень-то мне подходит. Розы ведь красивые. Элегантные. – Она фыркнула. – Не то что я.

– Элизабет.

Она смерила меня взглядом.

– Не похожа ты на Элизабет.

Я не ответила, но она, похоже, и не ждала ответа.

– Первый раз здесь? – спросила она.

Неужели здесь бывают по нескольку раз?

– Ага.

– Я в четвертый, – бросила она.

– О. Надо же. И что, давно здесь?

Она закатила глаза.

– Четыре недели и два дня.

– Они так долго здесь держат?

– Меня – да, – рассмеялась она. – Пока не наберу вес. Еще пять фунтов. Охренеть, правда? Чтобы выйти отсюда, нужно разжиреть как свинья.

Я снова глянула на