Сожженные приношения - Роберт Мараско

– Около шести.

– И как… – она замолчала и снова с трудом проглотила ком в горле, – как поживает мой мартини?

– В процессе.

– Это лучшее лекарство из тех, что приходят мне сейчас на ум. Подождите меня на террасе, хорошо? – Она направила взгляд в сторону Бена, но несколько правее того места, где он стоял.

– Тетя Элизабет? Я… слегка волнуюсь.

– Насчет меня? – Он кивнул, а она повторила: – Меня?

– Да.

Ее голос зазвучал увереннее:

– Это недопустимо, Бенджи. А ну-ка, ступай вниз и неси мартини на террасу. Я сию секунду спущусь. – (Он не двигался.) – Ты меня слышал, Бенджи?

– Слышал.

Она снова уставилась в потолок.

– Худшее, что ты можешь сделать для старой леди… – опять судорожный глоток и пауза, чтобы восстановить дыхание, – это позволить ей распуститься. Ступай.

– Сколько раз тебе повторять? Никакая ты не старая.

– О, Бенджи, – возразила тетя Элизабет, – полагаю, настала пора отступиться от этой мысли.

Она попросила его прикрыть за собой дверь. («Будь любезен. Нельзя, чтоб меня кто-нибудь видел в этом ужасающем состоянии».) И Бен неохотно покинул спальню тетушки.

Тетя Элизабет немного подождала и снова сделала попытку оторвать голову от подушки, закусив нижнюю губу от напряжения, которое она ощущала вдоль всего позвоночника. В этот раз усилие далось еще тяжелее и было настолько мучительным, что она застонала и рухнула обратно.

– Господи… – Попытка подняться не оставила ей сил даже на слова. Она повторила про себя: «Господи…»

Как это вообще могло произойти – что вся энергия полностью выкачана, даже не сесть? Она ведь встала с постели сегодня утром (да, с трудом, и с бо́льшим трудом, чем вчера, однако же встала) и вернулась к себе через несколько часов всего лишь с минимальной помощью Бена. Да, усталость и приступы дурноты стали привычными за последние несколько дней, но все же были не настолько изнурительными. Что с ней такое?

Слишком много думаешь об этом, сказала она себе, вот сама и довела себя этими мыслями до состояния полупаралича. Это паника делает из тебя калеку, а не физические причины. Воля, напомнила она себе и сделала глубокий вдох.

До чего это страшно – ощутить такую беспомощность, да еще столь внезапно. И уж конечно, Бен заметил ее состояние – что, помимо всего прочего, она считала для себя унизительным.

Еще разок? Еще разок. Первым делом надо очистить голову.

Какая-то муть, окружавшая постель, отвлекала ее, подпитывала панику. Она закрыла глаза, сосредоточилась на простой механике – поднять тело в сидячее положение.

Тетушка начала передвигать руки по покрывалу, чтобы поудобнее расположить локти; ткань, гладкий черно-золотой атлас, царапала кожу. Она снова приподняла голову, на этот раз очень медленно, ощущая дрожь в затылке и особенно в ладонях. Локти отодвинулись от туловища; там, где они вжимались в матрас, острее всего чувствовалась боль, разлившаяся по всему телу. Она задержала дыхание и попыталась направить всю свою энергию в левую руку, как недавно делала это при появлении Бена. Локоть сдвинулся на четверть дюйма, затем еще на столько же, и с этим мелким движением ее накрыло волной тошноты, усилившей боль, а еще – чудовищным осознанием, что рука вот-вот переломится под ее весом, если она не будет осторожной… очень медленной и очень осторожной…

Ее рука. «Господи, – подумала она снова, – помоги мне».

Не надо было его отсылать, и не важно, насколько унизительным было бы признание. Если бы только суметь его позвать… Еще попытка, последняя, – и она позовет.

Тетя Элизабет с трудом сглотнула и чуть перекатила тело налево, борясь с тошнотой и закрыв глаза, чтобы не видеть, как крутится комната. Потом еще немного… только бы не вскрикнуть… собрать силы против боли… еще хотя бы на четверть дюйма.

Боль налилась яростью и кинулась из всего тела в руку. Тетя Элизабет попыталась закричать, выпустить наружу ужас того, что с ней творилось, но крик застрял в горле на ту пару секунд, пока она еще пребывала в сознании, а затем выскользнул наружу тонкой струйкой воздуха, едва ли даже вздохом.

* * *

Мэриан вынесла на террасу икру на одном из найденных ею золотых подносов. Порционные мисочки были серебряные.

– Пришлось импровизировать, – сказала она игриво, – но из золотого ничего не подошло. Обойдемся тем, что есть. – И она бодро улыбнулась.

Мэриан переоделась в длинное голубое платье с золотой – к месту! – каймой; на ногах у нее были сине-золотые тапочки.

Бен, опираясь на балюстраду, рассеянно глядел на береговую линию по ту сторону бухты. Он обернулся посмотреть на жену: та поставила поднос на стеклянную столешницу и покрутилась на месте с поднятыми руками, демонстрируя наряд. Бен ни разу не видел этого платья.

– Нравится? – спросила она.

Бен кивнул и сказал:

– Странновато выглядит. Я уже привык видеть тебя в джинсах и рубашке.

– Нам всем на пользу перемена. – Она пригладила волосы. – Сделала что могла с этой своей… – И она закатила глаза с безнадежным видом. – Обещаю: на этой неделе приму какие-нибудь решительные меры. – Она даже не попыталась перед ужином скрыть седину на висках. – И как я могла забыть? – продолжила она, коснувшись седых волос. – Ведь моя тетя Мардж, да упокоится ее душа, полностью поседела за одну ночь, а ей было всего двадцать пять. Полностью, представляешь? Думаешь, со мной происходит то же самое?

– Похоже на то, – отозвался Бен.

– Меня лично это бесит. А тебя?

– Ничего, привыкну.

– Кошмар. У тебя вон ни волоска.

– У меня все внутри, – сказал Бен. – Где Дейви?

– А сам как думаешь? Торчит перед экраном. Я сделала ему «Ширли Темпл»[36]. Пойду принесу нам выпить. – Спохватившись, она взглянула на дверь, ведущую в дом. – А кстати, где тетя Элизабет?

– Наверху. Мэриан, я волнуюсь за нее.

– О, с ней все будет хорошо, – сказала Мэриан. – Я извинюсь, как только она спустится. Тетя Элизабет не тот человек, кто долго дуется. Я была расстроена, она должна это понять.

– Не в этом дело, – проговорил Бен. – С ней что-то не так.

– В каком смысле?

– В физическом. Но она, конечно, не признаётся.

– Тогда не дави на нее, милый. Если это «не так» достаточно серьезно, она непременно нам скажет. – Бен не слушал. Он смотрел на поднос с икрой; да чего уж там: он готов был смотреть куда угодно, лишь бы не на жену. И она, в свой черед, тоже к этому привыкала. Ей хотелось сказать: пусть хоть один раз в жизни ничто не отвлекает их друг от друга, пусть хоть на пять минут ничто, реальное или нереальное, не портит