Путь домой - Гавриэль Савит

За очередным поворотом перед ней открылся длинный проход. Из всех тропинок в саду только эта шла к центру прямо и уверенно. Но Девочка-без-имени радовалась недолго: с каждым шагом проход сужался. Мало-помалу сжимались каменные стены. Мало-помалу тускнел свет. Стены сходились так близко, что даже щедрые солнечные лучи не могли пробиться сквозь густеющий мрак.

Все дальше и дальше пробиралась Девочка-без-имени по сужающемуся проходу. Вскоре стало так тесно, что она то и дело задевала за стены.

Может, зря она сюда свернула? Позади, там, откуда она пришла, проход расширялся, и туда легко проникало солнце. Может, все-таки повернуть назад?

Но впереди, за сгустившимся мраком, она видела яркий свет. Туда, туда, центр сада там!

Теперь Девочка-без-имени пробиралась боком. Чем дальше, тем уже делался проход. Каменные стены так сблизились, что скоро не пролезет голова.

И вот она уже не может протиснуться дальше, как ни пытается.

Внезапно Девочка-без-имени почувствовала: в кармане что-то шевелится. Она громко и пронзительно вскрикнула, и эхо раскатилось по всему саду расходящихся тропок.

Уфф… Это всего лишь ложка.

Завертелась в кармане юбки.

Девочка-без-имени осторожно вытянула ложку из кармана.

С ложкой творилось что-то странное.

Если раньше, вне Башни Смерти, отражение в ложке медлило, запаздывало, то здесь оно забегало вперед, и когда девочка поднесла ложку к глазам, ее отражение уже давно угнездилось там.

Но это еще не самое удивительное.

Как в зеркале, она увидела за собой не темный сужающийся проход, а притаившийся в траве маленький деревянный домик, ветхий, выбеленный солнцем.

Она не могла поверить своим глазам. Обернулась — и да, домик был там.

Солнечные лучи упали ей на лицо. Холодный, давящий проход исчез. Да и каменные стены тоже исчезли. Осталось только одно — уютно угнездившийся в траве маленький деревянный домик в центре мира.

И дверь была приоткрыта.

*

Так с одним холодным железным и одним живым глазом Йегуда-Лейб пробрался в дом Смерти.

И увидел то, что увидел.

Ведь обитель Смерти милосердно показывается каждому в понятном ему образе.

Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.

Живым глазом Йегуда-Лейб видел разлитый повсюду яркий солнечный свет.

Но глазу Смерти представлялась совсем другая картина: все наполняла густая, почти осязаемая тьма.

Обоими глазами он видел: каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мерцающими свечами всех сортов. Свечи восковые и стеариновые, парафиновые и сальные, тонкие и толстые, короткие и длинные, простые и фигурные, ароматические и поминальные… В некоторых горит один фитиль, а в некоторых — несколько. Одни стоят в блюдечках, другие — в канделябрах и подсвечниках, третьи — в ямках, вырытых в утоптанном земляном полу. Кое-где свечи почти соприкасаются, и капли стекающего с них воска слипаются вместе. От одних поднимается яркое пламя вышиной с саму свечу, у других оно съежилось, и почерневший фитиль едва тлеет.

Бесчисленное множество свечей!

Йегуда-Лейб разглядывал свечу за свечой; вскоре он понял, что внутри куда больше огней, чем может вместить этот маленький домишко.

И все же они были тут.

Живому глазу Йегуды-Лейба горящие свечи представлялись странными, лишними: огонь в очаге горел куда ярче, чем все они вместе, а через окно лился яркий солнечный свет.

Но глазом Смерти он видел истинную картину: здесь не было ничего, кроме тьмы и света. Все, что он видел, это мерцающие огоньки. Воск, свечи, стол, домик — все отступало, пряталось в непроглядной тьме. Лишь яркое пламя очага освещало комнату.

Стараясь не задеть огоньки на полу, Йегуда-Лейб на цыпочках двинулся вперед.

Одна простая свечка на грубой деревянной столешнице привлекла его внимание — крепкая и прямая, не слишком толстая и не слишком высокая. Ровное и яркое пламя почти не мигало, а фитиль в центре свечи (хоть Йегуда-Лейб не видел его ни живым, ни мертвым глазом) был из кроваво-красной нити.

Такая близкая, такая своя!

Длинная струйка воска текла по потрескавшемуся столу, и если бы Йегуда-Лейб удосужился проследить за ней, то заметил бы, что в конце концов она соединяется со струйкой, стекающей с другой подобной свечки неподалеку — свечки, которую сложно описать. Однако же он был слишком поглощен своей свечой, чтобы смотреть куда-то еще. Она его завораживала, неодолимо притягивала, ему ужасно хотелось прикоснуться к ее гладкому воску.

Но едва он протянул руку, как от двери раздался голос:

— Не советую.

*

С холодной ложкой в руке Девочка-без-имени пробралась в дом Смерти.

И увидела то, что увидела.

Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.

Стоило только Девочке-без-имени переступить порог, как она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Какой аромат!

Каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мисками с куриным супом. Все миски разные: фаянсовые, деревянные, железные, фарфоровые. И суп в мисках тоже разный: тут прозрачный, с пляшущими капельками жира, там густой и наваристый. В одних мисках плавают кусочки мяса или овощей — морковки, картошки, лука, в других — клецки из мацы или лапша. Из одних мисок поднимается пар, на других лежит плотная пленка жира.

У Девочки-без-имени потекли слюнки. Она не помнила, когда ела в последний раз, но в любом случае это было давно.

Стараясь не задеть миски с супом на полу, Девочка-без-имени на цыпочках двинулась вперед.

Над огнем в очаге висел огромный котел. В котле что-то булькало и кипело, а неподалеку от очага она увидела стопку перевернутых мисок — только непонятно, уже пустых или еще пустых.

Девочка-без-имени протянула руку к одной из пустых мисок — и застыла, привлеченная знакомым запахом.

Она обернулась и заметила на стуле, принадлежащем Смерти, миску с супом, который ела всю жизнь в шабат. Бабушкин куриный бульон!

Удержаться было невозможно.

Суп уже остыл, но Девочку-без-имени это не волновало — есть хотелось ужасно, в горле пересохло. Она опустила ложку в миску и увидела там облачко черных крупинок.

Сначала она подумала, что это перчинки. Но нет, это был не перец, а сухие чернила, которыми когда-то было написано имя — неведомо какое.

Девочка-без-имени уже не могла остановиться,