Становясь Лейдой - Мишель Грирсон

Мы становимся морем.

Волны вздымаются и опадают, оранжевые языки пламени раскрываются, словно цветы, превращаются в рыбок, в тюленей, в песок. Я слышу плеск волн, что ласкают нам кожу, слышу песню, плывущую в толще воды…

Я открываю глаза. Мы стоим в маминой швейной комнате. Повсюду разбросаны ткани, катушки с нитками, клубки шерсти. Маска лежит на полу. У мамы рекой текут слезы. Я тяну руку, вытираю одну слезинку и, не задумываясь, слизываю ее с пальца.

– Она соленая.

Мама пытается рассмеяться, но ее смех больше похож на плач.

Я обнимаю ее крепко-крепко:

– Не плачь, мама.

Она тоже меня обнимает, а потом отпускает.

– То место, где мы сейчас побывали вдвоем… Ты понимаешь, что оно настоящее? Что наши души действительно были там?

– Это как те места, о которых ты мне говорила… закутки волшебства, скрытые от всех остальных, да?

– Да, именно так. Ты у меня умница.

А папа сможет туда попасть?

Нет, он не сможет. Она убирает мне за ухо прядку волос. Папа не знает как.

А ты не можешь его научить? Ты же учишь меня.

Нет, его – не могу.

Она видит мое погрустневшее лицо.

– Извини.

Мне так грустно, что я не хочу об этом говорить.

– Мама, кажется, я нашла вторую половину.

Она падает на колени.

– Что? Где?

– Не знаю, точно ли это оно…

– Во имя богов, где? – Она хватает меня за плечи и начинает трясти. Мне становится страшно. У меня текут слезы. Она утешает меня, прижимает к себе.

– Сегодня, на пристани. Мы видели лодку с таким же именем, как у меня.

Лицо у мамы становится белым, белее снега.

– Ну, конечно. Это ты славно придумал, Питер.

Я кусаю губы. Как она может не знать, откуда взялось мое имя?

– Папа проверял свою лодку, и я увидела что-то странное…

– О боже. Она где-то на траулере. – Мама резко встает и принимается ходить по комнате из угла в угол.

– Не где-то, а прямо на нем.

– Что значит «прямо на нем»?

– Это чехол на всю лодку. Звериная шкура с короткими, гладкими волосками…

– Мерзавец. – Мама как будто выплевывает это слово. Она садится на пол рядом с маской. Я жду ровно минуту и тяну руку к маске. Интересно, что будет, если я надену ее на себя?

– Нет, дитя. Это не игрушка! – Мама отбирает у меня маску. – Лейда, слушай внимательно, что я скажу. – Она берет меня за руки. – Когда придет время, когда твоя мама вернет себе то, что принадлежит ей по праву, заберет с этой проклятой лодки… – Она на миг закрывает глаза. – Тогда, и только тогда, я надену эту маску. Я, а не ты. Forstår du?^[70]

Я киваю, не понимая вообще ничего.

Она запускает руку в швейную корзину. Раздвигает катушки и ленты, вынимает розовое лоскутное одеяло. Вытянув руки в стороны, держит его, будто занавес между нами. Я вижу ее лицо сквозь прозрачные розовые лоскутки, сшитые красными нитками. Каждый стежок – словно кровоточащая ранка. Сейчас мама кажется призраком.

– Это твоя защита, дитя. Здесь я и ты – мои волосы, твоя кожа, – сшитые вместе. Навсегда.

Навсегда. Я тяну руку, хочу прикоснуться к призрачной маме по ту сторону занавеса из тонкой кожи, пронизанной швами. Перепонки у меня между пальцами уже вновь отросли.

– Но зачем, мама? Зачем мне защита?

Она чуть отстраняется, сводит руки под подбородком, как для молитвы. Розовое одеяло сминается в складки.

– Это твой безопасный проход. Оно откроет тебе путь ко мне. Если когда-нибудь тебе понадобится меня найти, оно перенесет тебя из этого мира в другой.

У меня по спине растекается холодок. В ушах звенят слова Хильды, сказанные ею папе и подслушанные мной. Она не сможет остаться.

Я снова плачу:

– Но ты обещала. Куда бы ты ни пошла, я пойду вместе с тобой.

– Ох, Лей-ли… я буду очень стараться сдержать обещание. Но запомни, что я сказала: если нам придется расстаться и ты захочешь меня найти, завернись в него и молись. – Она на миг умолкает. – Молись Одину.

Она складывает одеяло, пока оно не становится размером с буханку хлеба.

– И что потом, мама?

– Не знаю, дитя. Может быть, ничего не изменится. Или…

Окончание фразы звучит у меня в голове.

Изменится все.