Дьюма-Ки - Стивен Кинг

Кража у друга радовать меня не могла… пусть даже речь шла ободном рентгеновском снимке. Не нравилось мне и ещё одно: я промолчал о том, чтосделал с Кэнди Брауном. Мог бы сказать, и после истории с Томом Райли Уайрманмне поверил бы. Даже без появившейся у него толики сверхъестественныхспособностей — поверил бы. В этом, собственно, и заключалась проблема. УмаУайрману хватало. Если мне удалось взмахом кисти отправить Кэнди Брауна в моргокруга Сарасота, тогда, возможно, я мог и другое: помочь одному бывшемуадвокату с пулей в голове там, где пасовали врачи. А если не мог? Лучше небудить ложных надежд… по крайней мере за пределами собственного сердца, где онибыли на удивление высоки.

Когда я добрапся до «Розовой громады», правое бедро выло отболи. Я повесил полупальто в стенной шкаф, принял пару таблеток оксиконтина итут заметил мигающую лампочку на автоответчике.

Звонил Наннуцци. Он обрадовался моему решению. Да,действительно, если и остальные мои работы под стать тем, что он уже видел,галерея «Скотто» с радостью проведёт мою выставку, будет гордиться такой честьюи организует всё до Пасхи, когда зимние туристы разъезжаются по домам. Онспрашивал, сможет ли он с одним или двумя компаньонами подъехать и взглянуть надругие законченные работы? Они захватили бы с собой и типовой контракт.

Это были хорошие новости (потрясающие новости), но поощущениям всё это происходило на другой планете, с другим Эдгаром Фримантлом. Ясохранил сообщение и начал уже подниматься полестнице, держа в руке украденныйрентгеновский снимок, но остановился. «Розовая малышка» для моих целей негодилась, потому что не годился мольберт. Не годился и холст с маслянымикрасками. Для этого — не годились.

Хромая, я вернулся в большую гостиную. Там на журнальномстолике лежала стопка альбомов и несколько коробок цветных карандашей, но и онине годились. В ампутированной правой руке появился лёгкий, блуждающий зуд, ивпервые я подумал, что действительно могу это сделать… если найдусоответствующее для этой работы передаточное звено, медиума.

Я подумал о том, что медиум — ещё и человек, канал связи сзагробной жизнью, и рассмеялся. Нервно, конечно, что правда, то правда.

Поначалу не понимая, что мне нужно, я прошёл в спальню.Потом взглянул на стенной шкаф и понял. Неделей раньше я попросил Джека отвезтименя за покупками. Не в торговый центр «Перекрёсток», а в один из магазиновмужской одежды на «Сент-Арманд-Секл». Там я купил полдюжины рубашек из тех, чтозастёгиваются на пуговички снизу доверху. Илзе, когда была маленькой, называлаих «Взрослые рубашки». Они все ещё лежали в целлофановых упаковках. Упаковки ясорвал, булавки вытащил, рубашки грудой покидал в стенной шкаф. Они мне нетребовались. Я пришёл за картонными вставками.

Такими ярко-белыми прямоугольниками картона.

В карманчике дорожного футляра моего пауэрбука я нашёлмаркер «Шарли». В прошлой жизни я ненавидел эти маркеры, потому что они воняличернилами и пачкались. В этой полюбил толстые линии, которые они оставляли —линии, настаивающие на том, что они реально существуют, даже если всё остальное— видимость. Картонки, «Шарпи» и рентгеновский снимок мозга Уайрмана я отнёс во«флоридскую комнату», залитую ярким светом.

Зуд в ампутированной руке усилился. Но теперь он меня толькорадовал.

У меня не было экрана с подсветкой, на каких врачипросматривают рентгеновские снимки и томографические сканы, но стеклянная стена«флоридской комнаты» прекрасно его заменила. Мне даже не понадобился скотч. Я сумелзасунуть край снимка в щель между стеклом и хромированной рамкой, и теперьсмотрел на объект, по мнению многих, не существующий в природе: мозг адвоката.Он плавал на фоне Залива. Какое-то время я не отрывал от него глаз (сколько —не знаю, две… четыре минуты), зачарованный видом синей воды сквозь серуюсердцевину «грецкого ореха», извилины которого превращали эту воду в туман.

Пуля выглядела чёрным обломком, начинающимся разваливатьсяна части. Чем-то напоминала маленький корабль. Или вёсельную лодку, плывущую поморю.

Я принялся за работу. Собирался нарисовать только мозг (безпули), но этим дело не ограничилось. Я продолжил и добавил воду, потому что, выпонимаете, этого требовала картина. Или моя ампутированная рука. А может, яимел в виду одно и то же. Я нарисовал даже не Залив, а всего лишь намёк нанего, но он зримо присутствовал на картоне, и этого хватило, потому что я былдействительно талантливым сукиным сыном. На всё ушло двадцать минут, а когда язакончил, на прямоугольнике картона человеческий мозг плавал в Мексиканскомзаливе. И получилось, чего уж там. Получилось круто.