Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

Ордынцев резко обернулся. Пальцы стиснули авторучку — корпус треснул, чернила растеклись по коже, но инкуб не заметил.

— Какой ещё Игорь Вячеславович? — тон оставался ровным.

Литарина заметила, что привычная невозмутимость на мгновение покинула шефа. Зрачки, обычно холодные и непроницаемые, сверкнули нечеловеческим блеском — исконным, полным сдерживаемой ярости.

— Игорь Вячеславович Красин, — ответила Ольга, сохраняя хладнокровие. — Преподаватель из Историко-архивного института. Недавно посетил салон Арины и провёл ночь с Еленой Ставицкой. Я оказалась свидетелем его встречи с Шаниной и уловила… возмущение поля. Характерные вибрации.

Ордынцев вернулся к столу и белоснежным платком вытёр чернила с пальцев. Черты его лица окаменели.

— Думаешь, точно из наших? — тон будничный, но Литарина уловила напряжение.

— Проба характерная. В биографии пробелы — отец репрессирован, а сын преподаёт скользкие темы. Кто-то его прикрывает.

Георгий Савельевич постукивал ухоженными ногтями по столешнице. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.

— Бобков тоже им интересуется. Подписал санкцию на разработку. Ищут антисоветчину там, где нужно искать иное.

Литарина промолчала. Совпадение? Или Бобков что-то учуял? У некоторых в КГБ интуиция граничила со сверхъестественной.

— Встреться с ним. Проверь. Если инкуб — выясни род и покровителей.

— Уже организовала встречу у Арины. Он ценит русский авангард. Разговор завязался.

Ордынцев коротко наклонил голову. Литарина была ценна и как редкий суккуб, и как оперативник.

— Продолжай. Докладывай о каждом шаге.

У порога Ольга обернулась:

— Думаете, он связан с теми событиями?

Георгий Савельевич не ответил. Дождался, пока дверь за посетительницей закроется, затем из нижнего ящика стола извлёк папку с грифом «Совершенно секретно» и застыл над фотографией группы молодых людей в вечерних нарядах. На обороте снимка значилось: «1954. Гетеры».

***

Красин сидел перед нетронутым стаканом с коньяком. Рациональная часть мозга требовала прекратить эти визиты, иррациональная — тянула обратно.

Приближения элегантной женщины с бокалом мартини он не заметил.

— Простите за беспокойство. Вы ведь Игорь Вячеславович Красин? Автор работы о декабристских текстах?

Преподаватель поднял голову. Статья, опубликованная в малотиражном профессиональном издании, вряд ли могла быть известна случайному человеку.

— Да, это я. А вы?..

— Ольга Литарина, искусствовед. Позвольте присесть? Ваш подход к анализу политических текстов применим и к живописи того периода.

Красин жестом пригласил незнакомку сесть.

— В таком заведении редко встретишь ценителя исторических исследований.

Литарина усмехнулась — коротко, со значением.

— В Москве людей с хорошим вкусом встречаешь в самых неожиданных местах. Я здесь изучаю архивы хозяйки — у Арины удивительная коллекция документов эпохи модерн.

Разговор перешёл от любезностей к литературе. Ольга цитировала символистов, Красин забыл о настороженности. Слишком долго он не ощущал себя не преподавателем, а собеседником среди равных.

— Читали «Петербург» Белого? — спросила собеседница, подливая ему коньяк. — Там параллели с вашей статьёй о декабристах.

— Недооценённый роман, — оживился Красин. — Белый разрушает Петербург через революционное движение — от декабристов к террористам.

— Через нигилистов и народовольцев, — подхватила Литарина. — А ритмизированная проза — новый язык для описания исторических разломов.

Беседа перешла от символистов к супрематистам, от Блока к Маяковскому, от Соловьёва к Бахтину. Красин забыл о поисках Елены, увлечённый собеседницей, с которой можно говорить без страха обвинений в формализме.

— Уже поздно, — Ольга поднялась. — Продолжим завтра? В Парке Горького — выставка акварелей.

— Где встречаемся? — спросил преподаватель, удивлённый собственной готовностью.

— У главного входа. После полудня.

При прощальном рукопожатии от соприкоснувшихся ладоней жар разлился по руке преподавателя до локтя. Зрачки Литариной расширились — она отозвалась тем же. Кисти разъединились, но покалывание и жжение осталось. Красин невольно оглядел своё запястье, ожидая увидеть следы этого контакта.

— До завтра, — обронила Ольга с едва заметной полуулыбкой и направилась к выходу.

Красин остался стоять, растерянно провожая её глазами. Это было не влечение, не любопытство, не профессиональный интерес. Что-то более древнее, более глубокое — ощущение, что знал эту женщину всегда, хотя видел в первый раз.

***

Февральское солнце рассыпало бледные блики по заснеженным аллеям Парка Горького. Литарина стояла у главного входа, удивляясь собственному волнению. За долгие десятилетия она уже забыла, каково это — ждать кого-то с нетерпением, предвкушать встречу не из стратегической необходимости, а из внутреннего желания.

Поправила шапку из чернобурки, пригладила воротник пальто цвета чёрного кофе — вещь из закрытого распределителя, недоступная простым гражданам. Кисти в тонких кожаных перчатках слегка дрожали, и Ольга с раздражением отметила эту слабость, недостойную существа её возраста и опыта.

За спиной раздался знакомый баритон:

— Простите за опоздание. Задержался на кафедре.

Обернулась. Игорь Вячеславович в потёртом драповом пальто с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи, смотрел на неё с той лёгкой улыбкой, которая появляется у людей, неожиданно встретивших кого-то приятного. Снежинки таяли на седеющих висках историка, в руках он держал потрёпанный портфель, из которого торчали уголки книг и папок.

— Пустяки, — улыбнулась Литарина, протягивая ладонь для приветствия. — По московским меркам это не считается.

Когда их перчатки соприкоснулись, оба испытали тот же ток, что и накануне. Ладони разъединились, и они одновременно взглянули в лицо друг друга.

— Какой маршрут предлагаете? — спросил Красин, пытаясь скрыть неловкость. — К выставочному павильону сразу или сначала прогуляемся?

— Давайте пройдёмся, — Ольга указала в сторону центральной аллеи. — Такой редкий солнечный день в феврале грех проводить в помещении.

Они двинулись вглубь парка. Под ногами поскрипывал свежевыпавший снег, безупречно белый — редкость для Москвы с её автомобильными выхлопами и заводской копотью. Ветви деревьев, покрытые инеем, сверкали в лучах зимнего солнца. Воздух пах морозной свежестью и слегка — сладкой ватой от одинокого ларька, где продавец с красным носом лениво крутил барабан с сахаром.

Красин остановился, дыхание облачком повисло в морозном воздухе.

— Зимний парк по-своему прекрасен, — заметил историк, оглядывая заснеженные аллеи.

— Зима обнажает сущность вещей, — согласилась Литарина. — Не то что летняя суета.

— Вы говорите как философ, а не как искусствовед.

— А между ними есть граница? — она приподняла бровь. — Бердяев считал искусство способом преодоления падения мира.

— Вы читали Бердяева? — Красин не скрыл удивления. — Его работы в спецхране.

— У меня есть доступ, — уклончиво ответила собеседница.

Вышли к пруду. Тишина зимнего парка сменилась звонким смехом, скрипом коньков по льду, музыкой из репродуктора. Пар от дыхания катающихся на коньках смешивался с дымом от чебуречной.

— Не хотите присоединиться? — Литарина указала на каток.

— Двадцать лет не стоял на коньках, — рассмеялся Красин. — Опозорюсь на виду у всей Москвы.

— Я тоже не умею, — призналась Ольга, умолчав, что в прежние века катание не входило в навыки для дам её положения.

На льду молодой человек в вязаной шапке выписывал сложные фигуры перед