Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

— Возможно, парень из олимпийской сборной, — заметил Красин. — Скоро Инсбрук.

Дорожка сузилась, вынуждая их идти почти впритык друг к другу. Литарина улавливала жар тела спутника даже через зимнюю одежду, и от этой близости по коже бежали мурашки — реакция, которой она сама не ожидала от себя.

Красин подхватил спутницу под локоть, когда та поскользнулась. Рука задержалась дольше необходимого.

— Простите. Рефлекс.

— Не извиняйтесь. Я предпочитаю падать метафорически.

Плечи соприкоснулись снова — намеренно. Молчание между ними было наполнено невысказанным.

— Что привело вас к Арине? — спросила Литарина. — Кажется, это не ваша среда.

— Старый друг затащил. Виктор Калинин из министерства культуры. Обещал полезные знакомства.

— И как, завели?

— Кроме вас — нет. Остальные… ярмарка тщеславия. Строители коммунизма превратились в карикатуру на дореволюционную знать. Другие лозунги, но те же пороки.

Он оборвал себя.

— Простите. Не стоит такое говорить малознакомому человеку с вашими… связями.

Литарина остановилась. В зрачках мелькнуло что-то вековое, нечеловеческое, но Красин заметил лишь необычную серьёзность.

— Вы можете говорить со мной всё, что думаете, — выговорила она тихо. И добавила с неожиданным ожесточением: — Всё.

На миг перед историком возникла другая Ольга — не номенклатурная дама, а существо, уставшее от многовековой игры.

— В истории меня всегда поражало, — заговорил Красин, ощущая непривычную свободу, — как мало меняется человеческое нутро. Те же страсти, те же грехи, что и много веков назад… только костюмы и лозунги новые.

— Вы заглянули в мои мысли, — Литарина горько улыбнулась. — За все годы никто не формулировал так точно то, что я сама думаю.

Они снова свернули на пустынную аллею. Разговор перетекал от философии к литературе, от политики к искусству с лёгкостью, характерной для близких душ. Красин говорил о своей тайной книге о революциях, о цензуре, не дающей высказать правду.

У перил над замёрзшей Москвой-рекой историк остановился:

— Иногда думаю, что пишу впустую, для потомков, которые никогда не прочтут. Но вспоминаю Чехова: «Если бы каждый на своей земле сделал всё, что может, как прекрасна была бы земля наша».

— Это особое мужество, — отозвалась Литарина, глядя на лёд, — делать важное без надежды на признание или даже на то, что кто-то увидит.

Их перчатки почти соприкасались на перилах. Зимнее солнце золотило снег. От реки тянуло холодом, но обоим было жарко.

— Вы необычная, — проронил Красин. — Я всю жизнь чувствовал себя чужим, чужаком среди людей. А с вами это проходит.

Неуверенно протянул ладонь и коснулся щеки Литариной, смахивая невидимую снежинку. Ольга замерла — не от неожиданности прикосновения, а от силы того, что оно вызвало. Её собственные чувства вырвались из-под контроля, захлестнули с мощью, какой она не испытывала со времён человеческой юности.

Красин медленно наклонился к спутнице. Последний луч солнца осветил обоих. Губы соприкоснулись — осторожно, нежно, почти целомудренно.

Для Литариной мир вспыхнул. Вокруг Красина развернулась яркая аура — глубокого синего цвета с алыми всполохами, окраска исконного инкуба, чья сила спала веками, не находя выхода. Биополя соприкоснулись, переплелись, создавая вокруг двоих незримый кокон мощи и притяжения. Ольга видела, как их энергии взаимодействуют, подпитывают друг друга, вместо того чтобы одна поглощала другую.

Она отстранилась первой, ошеломлённая. Сомнений не осталось: Красин — инкуб, причём высокой и чистой линии. Но как он мог всю жизнь не знать о своём естестве?

— Простите, — пробормотал Игорь, отступая. — Я не должен был…

— Не извиняйтесь, — Литарина сжала его запястье. — Вам нужно встретиться с одним человеком. Тем, кто понимает то, о чём нельзя говорить вслух. У него есть ответы на вопросы, которые вы задаёте себе всю жизнь.

— О чём вы? — Красин нахмурился.

— О вашем ощущении чуждости среди людей. О том, что происходит между нами, — она запнулась. — Это не случайно и не просто химия.

В глубине зрачков преподавателя мелькнул проблеск узнавания — что-то вековое, разбуженное контактом.

— С кем?

— С Георгием Савельевичем Ордынцевым из ЦК, — ответила Литарина, не отводя взора. — Важно не то, кто он по должности, а кто на самом деле. И кто вы.

— Когда? — спросил Красин после паузы.

— Прямо сейчас.

Он прикинул — ни лекций, ни дел — и согласился.

— Я готов.

Они покинули парк и сели в машину Литариной — всё ту же серебристую «Волгу» с привилегированными номерами. Пока ехали по московским улицам, погружённым в ранние зимние сумерки, Красин испытывал странное чувство, что его везут на встречу, предопределённую всей предшествующей жизнью.

Машина остановилась у внушительного здания на Кутузовском проспекте — серого монолита сталинской архитектуры с колоннами у входа и охраной у подъезда.

Охранники без вопросов пропустили Ольгу, почтительно склонив головы. На Красина бросили оценивающий взгляд, но останавливать не стали — Литарина была здесь достаточно известна, чтобы к её спутникам не придирались.

Лифт бесшумно поднял их на восьмой этаж. Просторный коридор с ковровой дорожкой привёл к массивной двери из тёмного дерева. Ольга нажала кнопку звонка.

Открыл сам Ордынцев — высокий, подтянутый мужчина неопределённого возраста, с правильными чертами и светлыми, почти прозрачными глазами. Костюм сшит явно не на советской фабрике, а выправка выдавала привычку к власти.

— Ольга, — хозяин позволил себе лёгкую улыбку. — И наш гость, — кивок в сторону Красина. — Проходите.

Квартира Ордынцева поразила историка контрастами. На первый взгляд — жильё высокопоставленного чиновника: строгая мебель, полки с собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма. Но при внимательном рассмотрении в обстановке проступало иное — старинный секретер в углу, явно дореволюционной работы, предметы, назначение которых было непонятно, книги на языках, которые преподаватель не мог определить.

И мелочи — незаметные обычному глазу, но очевидные для профессионала. Миниатюрная скульптура на полке, стилистически напоминающая этрусскую работу. Монета на письменном столе — римский динарий времён Августа. Брошь, приколотая к шторе, — с символикой раннего средневековья.

Эти предметы не были частью официальной коллекции — ни бирок, ни пояснений. Просто стояли на своих местах — обжитые, привычные, повседневные.

— Присаживайтесь, — Ордынцев указал на кресла вокруг низкого столика у окна с видом на вечернюю Москву. — Вина? Хванчкара, настоящая грузинская, не та подделка, что подают в «Арагви».

Не дожидаясь ответа, наполнил три бокала тёмно-рубиновой жидкостью. Красин машинально взял свой, пригубил — напиток действительно оказался превосходным, с насыщенным вкусом и характерной сладостью.

— Итак, Игорь Вячеславович, — начал хозяин, устроившись в кресле напротив, — Ольга рассказала мне о ваших исследованиях. Весьма необычный взгляд на связь между Французской и Русской революциями. Особенно смелые параллели между якобинским и красным террором.

Красин напрягся. О содержании неопубликованных работ знали единицы — несколько близких друзей и коллег, которым он доверял.

— Не волнуйтесь, — Ордынцев махнул рукой. — Здесь