Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Товарищ генерал, что скажешь?

— Эй, генерал! Что молчишь?

— Не успел со своими удрапать, с народом теперь тикаешь?

— Не поддавайтесь панике, товарищи! — спокойным тоном, но громко и повелительно отвечал Драчёв. — Да, эвакуация. Но это не значит, что Москву обязательно сдадут.

— А Сталин где?

— Твердо могу сказать, что Иосиф Виссарионович на своем рабочем месте в Кремле.

Здесь он малость приврал. То, что Сталин в Кремле, он знал вчера, а где сегодня — ему неведомо.

— В Лондоне Сталин, — сказал какой-то дед. — В параличе. Его Молотов с Калининым на носилках в самолет — и в Лондон.

— А почему именно в Лондон?

— Там врачи.

— А у нас врачей нет?

— Не такие.

— Просто наши врачи бояться станут: вдруг помрет, на них все спишут — и пиндец.

— А почему метро закрыто?

— Ни разу за шесть лет не закрывалось, и на тебе!

— Эй, генерал, почему метро закрыто?

— Там готовят убежища, — вновь вынужден был приврать Драчёв, хотя знал, что вчера вечером по приказу Сталина Каганович распорядился подготовить Московский метрополитен к уничтожению и сейчас там не убежища готовили, а закладывали взрывчатку.

Но как он мог ответить этим отчаявшимся и поблекшим от горя людям? Что Сталин драпанул? Что метро взорвут? Тем самым он только усилил бы злобу и панику. И приходилось врать. Но врать уверенным голосом, и Повелеваныч видел, что люди ему верят. Как говорится, ложь во спасение...

— Брехня все это, — тем не менее сказала какая-то вредная бабка. — Метро закрыли потому, что туда Москву-реку пустили, вот что я вам скажу.

— А Яузу? — ехидно спросил кто-то.

— И Яузу. Что ржете? Ну, ржите, жеребцы.

И понеслось дальше:

— А я знаю, что всю воду в Москве скоро отравят, уже ядов тысяча двести тонн завезено из Владимира.

— А что, во Владимире производство ядов?

— Так там река такая есть — ядовитая.

— Зачем травить воду, если под всей Москвой уже взрывчатку закладывают? Немец подойдет, а мы — дрызнь!

— А может, как при Наполеоне лучше? Впустить Гитлера, а Москву и поджечь.

— Может, и так. Тоже выход.

— А я говорю, правы немцы, что в первую очередь жидов бьют. От них вся напасть.

— Так не жиды же к Москве сейчас рвутся.

— Зато где в магазине директор жид, там заранее уже все вывезено.

— Да бросьте вы чепуху молоть! Там вывезено, где директор жулик.

— Так жид и жулик — все на «ж» начинается.

— И жопа тоже.

По толпе прокатился злой смех.

— А мы шли через Старую площадь, так там в ЦК партии все двери и окна настежь, и оттуда бумаги летят. В неомыслимом количестве! Все какие-то документы.

— Может, деньги?

— Сам ты деньги!

— Деньги уже впереди своих хозяев отвакуировались.

На углу Мясницкой и Кривоколенного грабили магазин. Там шла настоящая битва, доносились истошные женские визги и хищные мужские крики: «Убью!», «Не хапай!», «Башку проломлю, сука!»... Толпа опасливо стороной обходила побоище, бормоча:

— До чего дошло озверение народа!

— Свят, свят, свят!

— Вот тебе и Сталин! А мы в него верили.

— Эй, генерал, где твое войско?

— На передовой, — ответил Драчёв, сердясь. — Ваше бегство прикрывает.

— А ты-то сам куда? Тоже ведь драпаешь?

— Я еду проверять обстановку на Казанском вокзале, да застрял тут с вами.

— А ты бы на воздушном шаре.

— К аэростату прицепился бы и быстренько...

— А слыхали, что уже медаль готовят?

— Какую?

— «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.

И снова недолгий злой смех.

— А еще говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.

— Логично.

— Ой, ужас, ужас!

— Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?

Из одной машины кот все-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала ее. Не до котов сейчас, свалил — и черт с ним.

— Ловите его! — кричали пешие беженцы.

— Да куда там! Вёрткий, зараза!

— И все вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация...

— Все псу под хвост.

— А кто пес-то?

— Известно кто, Гитлер.

— А может, Сталин?

— Да ни тот ни другой. Жиды! Это они все затеяли.

— Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему...

— А ведь только-только жить начали...

— Не дают России вздохнуть, сволочи.

— «Гремя огнем, сверкая блеском стали...» — ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:

— Бежали так, что пяточки сверкали!

— Ежова на вас нет!

У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародерствовали женщины.

— Перед немцем щеголять будут.

— В подстилки готовятся.

— Кому — война, а кому — на-на.

— А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.

— Все равно их газами потравят.

— Так им и надо, шлюхам!

На площади Кировские Ворота Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в эмку. На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегченно выдохнул Пушкиным:

В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот...

— Народ-то как обозлен, — покачал головой Михаил Иванович.

— Еще бы... — пробормотал в ответ Павел Иванович. — Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы еще семь верст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.

— Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом — дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.

— А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?

— Слыхал, конечно.

— Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока еще Можайск не взяли. Так что рано паниковать, братцы.

На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей