Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

меня?» ‒ «Когда нет прихожан ‒ молюсь Богу. Разве этого мало?». И так меня тогда проняли его слова, что я чуть не разрыдался от ответа, едва не разорвавшего душу. Подхожу к машине, а водитель спрашивает: «Сергеич, чего это с тобой?». Может, и надо бы объяснить, но я лишь отмахнулся: толково сказать не смог бы, а огород городить не хотелось. Да и не батюшка я, чтобы знатока церковного из себя изображать.

‒ А ведь действительно, ‒ согласился Сергей. ‒ Молятся же монахи в кельях. Нет над ними никакого контроля, а молятся от души.

‒ У каждого верующего контроль в самом себе живёт. Богом он называется, а от него ничего не скроешь, это надо понимать.

От такого разговора какое-то время помолчали, а потом перекрестились и отправились назад, к праздничным хлопотам.

Григорий сразу занялся костром.

‒ Разводи, но к шампурам не притрагивайся, ‒ предупредил Земляков сына, ‒ а то в прошлый раз доверили тебе, а ты шашлыки испортил: с одной стороны сырое мясо, а с другой угли.

Настоящего мангала у Фёдора Сергеевича не имелось, его заменяли четыре кирпича, поставленные за двором набок, там Григорий и начал колдовать.

К нему подошёл дед, бросил около кострища пеньки, пояснил:

‒ Яблоневые, с прошлого года на пчельнике лежали. Жар от них необыкновенный, ну и дух соответствующий.

Пока Григорий занимался костром, Екатерина суетилась в доме около стола, а они уселись перед палисадником на лавочке.

‒ Как на душе легко стало! ‒ радостно сказал Фёдор Сергеевич, и Земляков порадовался за отца, почему-то подумалось, что чёрная полоса у него прошла, погоревал он погоревал, а как по-иному ‒ ведь внука потерял! ‒ и теперь пришла пора взять себя в руки.

‒ А у нас, пап, тоже радость ‒ пшеница взошла, всходы хорошие, посеяна без огрехов. Сегодня любовались ею. Теперь бы с погодой повезло.

‒ В этом деле погода главное. Вот взять пчёл. Тоже от погоды зависят, от взятка. В прошлом году первая половина лета более или менее получилась, а как липа отцвела, так сушь пошла, суховей прилетел из калмыцких степей. Что пчёлы успели на липах собрать, с тем и в зиму пошли. Помнишь, в прежние годы мы несколько раз на базар в Степной да в Скопин ездили, а в прошлом только дважды и побывали. Но всё равно будем надеяться на лучшее. Отсеялись вы рано, влаги в грунте достаточно. Посевы силу возьмут, укоренятся, тогда им многое нипочём.

‒ Пап, а вот такой вопрос? Вот посеял Валера пшеницу, сказал, что земля поспела, а когда я копал грядку под лук, то земля показалась сырой. В кулаке сжимал её, а при падении она не разбивалась. Кому верить?

‒ У тебя какая специальность?

‒ Ну, по сельхозмашинам.

‒ То есть по специальности связан ты с сельским хозяйством. И тебе-то стыдно не знать народную примету, тем более выросшему в селе. Объясняется это всё просто. Ты копал грядку где? В кустах. А пшеницу сеяли где? В чистом поле. Вот в чистом поле земля и поспела ранее, если солнце её прогрело, а ветер обдул. А в кустах ещё долго будет клёклой. Запомни это.

‒ А ведь действительно, ‒ улыбнулся Сергей. ‒ А я не подумал об этом. ‒ И укорил себя: ‒ Запоминай, голова! Запоминай, голова садовая!

Тут появился Григорий, сразу известил:

‒ Пап, угли готовы…

‒ Мы пошли, ‒ сказал Сергей отцу, ‒ а ты посиди пока, отдохни.

Через полчаса шашлыки были готовы, Екатерина принесла блюдо, положила на него шампуры и отправилась в дом, а запах-то, запах какой следом. Вскоре все собрались за столом, Фёдор Сергеевич потянулся за графином с медовухой, и когда на него внимательно посмотрел сын, оправдался:

‒ Сегодня можно, праздник! А с завтрашнего дня отставку даю этому делу, буду пчёлами заниматься, пора полную ревизию делать. Тебе, Сергей, нельзя ‒ за рулём, тогда, может, Григорию можно? А что, я в его годы выпивал.

‒ Я вам сейчас такую выпивку покажу, ‒ припугнула свёкра и сына Екатерина, ‒ что замучаетесь отмахиваться!

Прежде чем выпить, Фёдор Сергеевич разговелся куличом, очистил крашеное яичко, сказал:

‒ Ну что, православные, где наша не пропадала! За Пасху, Христос Воскресе! ‒ И поднёс кружку ко рту, задергал кадыком. ‒ Хорошо пошла!

И ведь ничего не скажешь отцу в этот день. Праздник ведь! Но даже если можно было что-то сказать, Сергей не сказал бы: и праздник, и настроение у отца сделалось другим, по сравнению с недавними днями, когда он ходил по усадьбе сам не свой. Они ели салат, отварную картошку с солёными огурцами, а главное, налегали на шашлыки: нечасто удаётся отведать их, оттого и аппетит на зависть.

Сергею позвонили: Медведев нарисовался.

Земляков сразу извинился, вышел на улицу, уселся на лавочку перед палисадником.

‒ Христос Воскрес!

‒ Воистину Воскрес! Рассказывай, Медведь!

‒ Особенно нечего. Нога заживает, боялся, что ещё один свищ откроется. Но пока, слава Богу, динамика положительная, а то, помнишь, врачи сначала пугали остеомиелитом.

‒ Что это такое?

‒ Воспаление кости. Но обошлось, как видно, тьфу-тьфу-тьфу. Как у тебя дела, на фронт собираешься?

‒ Собираюсь, куда же деваться. С содроганием ожидаю этого дня, как представлю, что буду расставаться с женой.

‒ У меня такая же история. Заставила на процедуры ходить в местной фельдшерице. А какие у неё процедуры? Чаю попьём, она сделает у себя отметку ‒ и до свидания, Миша.

‒ И всё?

‒ Что «всё»?

‒ Ну, сам знаешь…

‒ Не, не хочу жену обижать. Даже заочно. Она ведь у меня заботливая. Говорит, что не пустит больше на СВО. Не знаю, что с ней делать.

‒ А ничего не делай. Время придёт, рюкзак на плечо ‒ и вперёд с песнями.

‒ Ладно, посмотрим, как всё сложится. В курсе, что происходит на фронте?

‒ Краешком глаза иногда смотрю, только это неинтересно смотреть по телевизору. Душа не горит. Смотришь: бегут, стреляют, РСЗО работают, БМП носятся, а сердце особенно не колышется. Вот когда напрямую всё это увидишь ‒ другое дело. Тогда то в жар, то в холод бросает, не знаешь, что с тобой будет в следующую секунду, и будет ли она вообще.

‒ Ну, это ты загнул. Об этом вообще не надо думать. Делай своё дело, а на остальное наплюй.

Земляков вздохнул:

‒ Так-то неплохо бы, да, поди, угадай, что на самом деле выгорит.

‒ Ладно,