Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

‒ Да земля-то сырая, холодная.

‒ Много не буду копать. Немного на пробу. Через недельку можно будет ещё грядку- другую перевернуть. А пока пошли в дом, там Екатерина кое-чего прислала: рыбы нажарила и котлет накрутила. В холодильник пока надо убрать, потом пообедаем.

Определив продукты в холодильник, вместе пошли на бахчу. Фёдор Сергеевич подал лопату сыну, указал место, где копать:

‒ Вот здесь место солнечное, земля быстро прогреется. Если тяжело или рука противится ‒ оставь это дело. Сам вскопаю.

‒ Не уговаривай. Мне только в радость.

Вскопал он небольшую грядку, граблями разравнял её, разбил комлыги, не удержался, прихватил земли, зажал в кулаке, бросил ‒ не рассыпалась… Рановато, конечно, и копать, и сажать, но всё равно посадил луковки ровными рядами ‒ дело сделано. И неожиданная радость от этого появилась, будто что-то грандиозное совершил. Отец продолжал копаться на пасеке, а он решил прогуляться до Барского сада ‒ места детских игрищ и проказ. Хотя и в его время было маловато ребятни в селе, но на две неполных команды набирали что для лапты, что для футбола. Теперь же, похоже, школьников не осталось, лишь доживали старики, а детские голоса раздавались только в летние каникулы. Так что тишь да гладь в Выселках и чистый воздух. Хорошо, что есть асфальт до трассы, а без него и вовсе волками вой. А в саду хорошо: черёмуха зеленеет набухшими почками, жёлтые «баранчики» разбежались на полянках, а в кустах сизо-фиолетово цветут медуницы. И птицы суетятся, и тиликают на разные голоса, и нет им угомона до темноты, хотя и в темноте какая-то из них, бывает, не угомонится и всё зовёт и зовёт: «Ты-будь, ты-будь!». Присел Сергей на обрушившийся ствол ветлы и сидел, млея на солнце, понимая, какое это счастье побыть одному и ни о чём не думать, ничего не делать ‒ просто сидеть и сидеть, ковыряя прутиком землю. Он уж было совсем оцепенел от счастья, но пролетавшая над ним сорока некстати затрещала, будто засмеялась, и Земляков пришёл в себя, сбросил мягкую хмарь с души, вспомнил, где он. Вернулся к отцу расслабленный и разморённый солнцем, и почему-то захотелось спать. И он бы уснул, будь его воля, но вышедший к нему Фёдор Сергеевич взбодрил:

‒ Ну, что, сын, обедать пора!

Отец предложил медовухи, но Сергей отказался?

‒ Пап, я же за рулём. Да и ты особенно не увлекайся.

‒ Не увлекаюсь я. Это вроде как с тобой на радостях.

Пока они говорили, раздался автомобильный сигнал от площадки перед клубом.

‒ Автолавка приехала, ‒ пояснил отец. ‒ Пойду за хлебом схожу, да масла растительного надо купить.

‒ Пап, давай я схожу, а ты пока чайник поставить.

Прихватив сумку, отправился Земляков к тентованной «Газели», попросил хлеба, масла, круг колбасы, сыра. Когда расплатился с рыжебровым водителем ‒ по совместительству продавцом, тот спросил:

‒ Вы сын Фёдора Сергеевича?

‒ Так и есть.

‒ Вот, передайте ему письмо…

Взял Сергей письмо, а оно без обратного адреса, а штемпель отправителя московский, подумал: «Кто же это отцу письмо из столицы послал? Интересно…». Пришёл, опустил сумку на пол и отдал конверт без обратного адреса:

‒ Тебе!

‒ Кто же это? ‒ удивился Фёдор Сергеевич, редко когда получавший письма.

‒ Распечатай ‒ увидишь.

‒ Сам, ты поглазастей, ‒ и вернул письмо сыну.

Сергей распечатал конверт и удивился:

‒ Здесь по-украински!

‒ Понятно хоть пишут-то? Это, наверное, сноха вспомнила!

Письмо было короткое, и Земляков не сразу понял его, но прочитав дважды, скорее догадался по смыслу.

‒ Ну, что читать? ‒ спросил он.

‒ Конечно, мог бы и не спрашивать.

‒ По-русски оно звучит примерно так: «Фёдор Сергеевич, пишет вам Оксана. Хочу сообщить, что в декабре сына Игоря, а вашего внука, людоловы из ЦТК забрали в ВСУ ‒ схватили на улице и отвезли в военкомат, а в январе он погиб под Курском. Похоронили мы его у себя в Луцке. Могла не сообщать об этом, но решила, что вам это необходимо знать, а добрые люди согласились переправить это письмо… Москали забрали у меня мужа ‒ вашего сына, а теперь и сына ‒ вашего внука. Более мне нечего сказать. Прощайте! Живу я по прежнему адресу, но отвечать на письмо не надо, оно всё равно не дойдёт…».

‒ Это что же, теперь у меня и старшего внучка не стало… Жалко, очень жалко, ‒ Фёдор Сергеевич сидел, согнувшись, за столом, и, закрыв лицо ладонями, беззвучно плакал.

Сергей молчал и не знал, что сказать. Потом подошёл, придвинул стул и обнял отца, прижав к себе. Они долго молчали, пока отец немного успокоился, а успокоившись, с таким укором посмотрел на сына, что тому сделалось не по себе. Он будто онемел.

‒ Ладно, их теперь не вернёшь. Может, ты, сын, одумаешься?!

‒ Не знаю, пап… Мне надо по контракту не меньше года отслужить. Это обязательное условие.

Отец ничего не ответил, лишь махнул рукой:

‒ А я себе налью!

Он выпил полкружки медовухи, закусывать не стал, придвинул тарелки к сыну:

‒ Сам-то поешь, не смотри на меня.

Земляков поставил на плиту чайник, дождался, когда он вновь закипит, заварил чаю отцу, себе.

‒ А ты перекуси хотя бы. Что теперь поделаешь. А хочешь, к нам поедем, у нас поживёшь, а то тут от тоски засохнешь.

‒ Чего вам буду мешать. Привычный. В селе твоя мать похоронена, я при ней.

Он так и не поехал, хотя бы на одну ночку, сколько Сергей ни просил его.

32

Весть о гибели племянника Игоря смешала чувства Землякова. Поразило и то, что воевал он где-то под Курском, возможно даже приходилось встречаться с ним на поле боя. Хотя если бы встретился с ним, то и не признал: видел его мальчишкой, а теперь-то он, конечно, изменился. И всё-таки он был врагом, и именно поэтому его было жалко лишь из-за отца: для него он был и навсегда останется внуком, на чьей бы стороне ни воевал. По-своему отец прав, но не может из-за отстранённости до конца понять чувства воюющих, их ненависть к врагу, и воспринимает события на уровне инстинкта, ибо нет жалости к тому, кто взял оружие и стреляет в тебя. Если для воюющего человека это закон, то для всех остальных он расплывается в родственных чувствах. А родственные чувства Сергея подсказывали, что он теперь,