Кукла Коломбины - Елена Дорош

– Сама пока не знаю, – грызя сахар, отозвалась Нюрка.

– Тогда поговорим о ваших делах. Продвинулись ли вы в поисках того, кто больше жизни ненавидит Ольгу Судейкину? Хотя теперь она снова Глебова.

– Узнала, что Ахматова тоже влюблена в Артура Лурье. Скажите, способна она на преступление?

Рудницкий отставил стакан и посмотрел на собеседницу.

Когда-то он сам был таким. Ни на кого не оглядывался, ничьих авторитетов не признавал, ничего не боялся. Возможно, это были лучшие годы его жизни.

– Вы не учли одно важное условие, Анна. Нанять убийцу – дело недешевое. А тут сразу три подряд. Несомненно, преступник рискует, а это значит, куш немалый. Есть ли такие деньги у Ахматовой? Думаю, нет. Заметьте, я не говорю о моральной стороне дела.

– А другие? Саломея Андроникова, Паллада Бельская?

– Это состоятельные дамы, но каков мотив? Что они не поделили с Ольгой? Удалось выяснить?

– Я думала, вы сможете помочь.

– Увы, у моей осведомленности тоже есть предел. Женский круг не интересует меня уже довольно давно, поэтому, кроме сплетен, ничем похвастаться не могу.

– Пригодились бы и они.

– Тогда отвечу коротко – нет. Рад бы вдохновить вас, но нечем.

Нюрка помотала головой, пригорюнилась на мгновение и вдруг глянула на Рудницкого с новым воодушевлением.

– А могла Ольга шантажировать кого-то из них? Есть же у этих дам грехи?

– О! Грехам их несть числа! Но тогда вам придется углубиться в тайную жизнь каждой, а это – бездонный колодец.

– Больше ничего узнать не удалось, – вздохнула Нюрка.

– Выходит, и этот путь пока закрыт?

– Зато есть Кузмин и Судейкин. Не знаю почему, но я уверена: нанял убийцу кто-то из них.

Она не назвала имени Биндюжника и не стала рассказывать о том, что случилось за последние дни.

Почему?

Объяснить складно, наверное, не смогла бы. Просто почувствовала: не все надо вываливать. Даже такому человеку, как Рудницкий.

Аркадий Нестерович снова принялся за чай и вдруг сказал:

– Возможно, мы с вами вообще не в ту сторону смотрим.

– Что вы имеете в виду?

– Уверенность, что преступник принадлежит к ближнему кругу Судейкиной, изначально могла быть ложной.

Нюрка растерялась. Как так? А откуда же тогда он взялся?

Взглянув на нее, Рудницкий кивнул.

– Понимаю. Сам всегда был уверен, что преступника следует искать среди близких жертве. Но, возможно, тут неординарный случай. И вот что еще не дает мне покоя. Можем ли мы быть уверены, что самой Судейкиной ничего не грозит?

Глаза сидящей напротив девушки расширились и стали круглыми, как крошечные голубые блюдца.

– Что вы хотите сказать, Аркадий Нестерович? Убийца подбирается к ней самой?

– А вы не допускали такую возможность?

Нюрка помотала головой.

– Убить Ольгу не составляет никакого труда. Это проще, чем зарезать троих мужчин.

– Верно. Но давайте взглянем на характер преступления в целом. Преступник не просто убивает тех, с кем, скажем так, у Судейкиной были отношения. Он оставляет послание для нее и хочет, чтобы она его поняла.

– Только поняла ли? – задумчиво произнесла Нюрка. – Когда Судейкину вызвали в полицию, она ничего толком объяснить не могла, только пугалась и сразу начинала плакать. Связь с убитыми не отрицала, но на прямой вопрос о куклах не ответила. Твердила одно: это совпадение и ничего боле.

– Назвала тех, кому кукол дарила? Именно этих.

– Все, кроме самой первой, что была найдена у тела Князева, куплены в лавочке. Сейчас как раз допрашивают мальчишку, что их покупал.

– Интересно, для кого?

– Продавщице сказал, для сестры. Но я думаю – для нанимателя.

– А та? Первая? Кому была подарена?

– Вере Комиссаржевской. Ольга тогда работала у нее в театре.

– Вряд ли Комиссаржевская помнит, куда делся ее подарок. Она не простила Ольге, что та сорвала спектакль, уехав с Судейкиным в Москву. Никого не предупредила. Подвела, одним словом. Кстати, там, в Москве, Ольга с Сергеем поженились. Тогда он боготворил ее. Лепил, как Пигмалион Галатею. Ольга была его креатурой. Сергей устраивал ей ангажемент, шил наряды и бесконечно писал ее портреты. Все это длилось год или чуть больше, а потом вдруг оборвалось, причем резко. Да я рассказывал, кажется.

Тяжело вздохнув, Нюрка вдруг призналась:

– Сказать честно, Аркадий Нестерович, я в каком-то тупике. Столько времени проторчала в этом «Привале», а так ничего и не выяснила.

Рудницкому неожиданно захотелось погладить ее по голове, так стало жалко девочку.

Он кашлянул.

– Вы не поверите, но такой момент бывает в любом следствии. Собираешь факты, улики копишь, а ничего не меняется. Преступники на свободе, и кажется, что ты глупее их. Иногда отчаяние охватывает.

– Так и есть.

– Но в какой-то миг то, что ты сделал, перевешивает чашу весов, и все вдруг начинает двигаться. Ты чувствуешь прилив сил, напрягаешься и в конце концов побеждаешь.

– Мне кажется, если это и произойдет, то уж никак не с моей помощью. Я как белка в колесе. Бегу, бегу, а толку никакого.

– Могу сказать одно: продолжайте и, уверен, добежите до финиша.

Он допил чай и поднялся.

– Прошу меня извинить. Пора. Афанасию Силычу передайте поклон. Зайду к нему в другой раз.

Нюрка посмотрела с недоумением. Он вроде хотел дождаться конца допроса?

Даже собралась спросить, но посмотрела на его согнутую, совсем старческую спину и не стала. Спасибо, что поговорил с ней. Это уже немало.

Тятеньку она так и не дождалась. Выскочила навстречу, когда услышала топот ног, и увидела, что арестованного мальчишку торопливо ведут в камеру, а Афанасий Силыч с Бурмистровым и Румянцевым бегут к выходу.

Она даже с вопросами соваться не стала. Поняла, что сейчас сыщикам не до нее.

Послонялась без дела по коридору и несолоно хлебавши пошла восвояси.

В этот вечер в «Привале» снова звучала поэзия. Заглянув в зал, Нюрка увидела худого лопоухого паренька, по виду чуть старше ее самой. Теряясь на слабо освещенной сцене, словно растворяясь в черноте стен, он, размахивая рукой, читал:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся6.

Нюрка фыркнула.

Ну вот! Еще один любитель эллинистических стихов! Мало ей Кузмина! И к чему тут Гомер?

Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг, будто отвечая на ее вопрос, паренек крикнул ей в спину:

– И море, и Гомер – все движется любовью!

Нюрка замерла.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.