Кукла Коломбины - Елена Дорош

– Еще как! Прям одно лицо! Если бы такое могло случиться, я бы сказала, что эта красавица – ее кровиночка. А что? Ты почему интересуешься?

Нюрка пожала плечами и сделала скучное лицо.

– Просто интересно, как в жизни бывает. Вот мы с вами, к примеру, случайно разговорились. Вы фото увидели. Тоже случайно. А на нем как будто ваша землячка.

– Дальняя родственница даже. Только с тех пор мы не встречались. Матушка в семью устроилась на этой стороне. На Васильевский бегать было не с руки. Да нас и не звали. Видать, не до гостей Глебовым было. Афанасий уж помер, поди. А что с детками их стало, вообще неизвестно. Вот судьба какая.

Нюрка взглянула на Танино погрустневшее лицо и вдруг подумала, что, возможно, Рудницкий прав и причина всех преступлений вовсе не там, где они ее ищут.

Что, если корни кроются не в той жизни, которой Ольга Судейкина живет сегодня, а в том времени, когда она еще была Глебовой?

– Ой, Аннушка, гляди-ка! Вот и Феофания Елисеевна! – воскликнула вдруг глазастая Таня.

Вдалеке действительно показалась Фефа с кошелками. Нюрка, торопливо попрощавшись с Таней, двинулась навстречу и вдруг, повернувшись, спросила:

– Вы сказали: детей у Глебовых двое было?

– Ну да. Девочка и мальчик помладше. Дружные детки были. Помню, девочка все на руках мальчонку таскала.

– А имен так и не вспомнили?

– Да какое, Аннушка! Забылись давно!

– Спасибо.

– Да на здоровье, – ответила Таня и недоуменно посмотрела вслед удаляющейся соседке.

И зачем ей имена понадобились? Что с этими глебовскими детьми случилось? Неужто преступниками заделались и их теперь разыскивают? Недаром у Чебневых отец в сыскной служит! Не зря Аннушка с расспросами приставала, ох не зря!

Матерь Божья, сохрани и помилуй!

В заложницах

Бывает так: стоит подумать о чем-то, и все вокруг будто нарочно начинает подсовывать тебе эту самую мысль снова и снова, словно давно копило доказательства, а тут вдруг выложило разом.

Рассуждая об этом, Нюрка не забывала таскать туда-сюда посуду. Маруся попросила помочь перенести тарелки подальше от привезенной утром хлорной извести.

– Постоят и пропахнут. Бывало, и не раз. Посетители жаловались, что хлорка чувствуется на тарелке. Дескать, моете плохо. Рабочим лень было до чулана дотащить, а ты потом отдувайся.

Нюрка сочувственно кивала, продолжая думать о разговоре между Судейкиной и Ахматовой, подслушанном нынче вечером.

Вернее, подслушивать она как раз и не собиралась, но, зацепившись за одно-единственное слово, уже не могла пропустить ни звука, для чего присела на корточки возле их стола, будто бы собирая с пола упавшие салфетки.

– У тебя усталый вид, Оленька.

– Я не устала.

– Что тогда?

– Стоит ли об этом сейчас, здесь?

– Ты же знаешь: если тебя что-то гложет, я всегда готова выслушать.

– Ах, Аня, это совсем не то. Я не могу отделаться от мыслей о брате.

– О брате? – удивилась Ахматова.

Вот тут-то Нюрка и рассыпала салфетки.

– У меня был младший брат, – глубоко вздохнув, продолжала Судейкина.

– Впервые слышу. Ты никогда не говорила о нем.

– Он умер. Давно. Одиннадцать лет назад.

– Бедный. Что с ним случилось?

– Он… учился в училище торгового флота и… утонул во время плавания.

– Ты любила его?

– Да, безумно. Мы были очень одинокими детьми. Наш отец пил. Ужасно, постоянно. Мать болела и рано умерла. Павлик и я… мы были всегда вдвоем. Я мастерила кукол, и мы ставили спектакли. Он был Арлекином, а я Коломбиной. Это были лучшие часы нашей жизни. С тех пор я полюбила кукол. Они напоминали о брате. После того как… он погиб, я старалась… не думать о нем.

– Было больно?

– Очень. Он не хотел уезжать от меня, идти в морское училище. Просил не пускать его. Словно предчувствовал, что это принесет гибель. Но я настояла.

– Понимаю. Ты хотела для него иной жизни.

– Да! Так и есть! Я мечтала, чтобы хоть он вырвался из того болота, в котором мы жили! Казалось, стоит уплыть, и ему откроется другой мир. Лучший. Горькая ирония. Теперь он на самом деле в лучшем мире.

– Так и есть.

– Я никому не рассказывала о Павле. Мне казалось, через молчание… скорей заглушу боль.

– Почему же ты заговорила о нем?

Ольга посмотрела на подругу больными глазами.

– Мне кажется, вчера я видела его.

– Умершего брата?

– Да. Павла. Он стоял на другой стороне дороги и смотрел на меня. Просто стоял и смотрел.

Ахматова погладила Ольгу по безвольно лежащей на столе руке.

– Бедная моя Коломбина. Ты слишком впечатлительна. Эти убийства выбили тебя из колеи.

– Наверное, это просто нервы.

– Конечно. Нам всем время от времени мерещится что-то.

– Ты права, Анна. Права, как всегда. Только знаешь… кое-что не дает мне покоя.

– Что же, милая?

Ответить Ольга не успела.

К ним подошли какие-то люди, громко заговорили, задвигали стульями, позволив Нюрке беспрепятственно выбраться и прошмыгнуть к выходу.

Слово «брат», произнесенное Ольгой, не давало ей покоя весь вечер.

Это было словно продолжение разговора с Таней. Именно после него вдруг подумалось, что истоки происходящего следует искать в прошлом Судейкиной. И вот, пожалуйте: тотчас выяснилось, что Ольге мерещится умерший брат.

Как бы исхитриться выяснить насчет этого брата? Чего это он вдруг стал являться сестре? Не тут ли кроется причина всех убийств?

Пребывая в глубокой задумчивости, Нюрка поравнялась с Таврическим садом.

Она не слышала шагов за спиной.

Сильная рука зажала ей рот, сунув в нос платок.

Она втянула в себя приторный запах и отключилась.

Сначала Нюрка подумала, что ей снова снится сон про карлика. Тот опять мельтешил перед глазами, противно скалился, и от него несло перегаром.

«Разве во сне чувствуешь вонь? Неправильный какой-то сон», – решила Нюрка, и тут ее руку пронзила резкая боль.

Она охнула и очнулась окончательно.

Карлик, заметив это, приблизил рожу к самому ее лицу и спросил:

– Жива покуда?

Нюрка машинально кивнула, и он довольно заржал:

– Ничего, это ненадолго!

– Дуй отсюда! Твое дело подходы стеречь! – крикнул кто-то противным гундосным голосом.

Откуда-то сбоку вышел человек и толкнул карлика к выходу. Злобно оскалившись, тот побежал к двери и уже с безопасного расстояния показал язык.

– А Серый – говноед!

– Ах ты паскуда недоделанная! – обиделся Серый и шагнул было к поганцу, но того уже и след простыл.

Выругавшись, бандит повернулся к Нюрке и, равнодушно оглядев ее, сообщил:

– Будешь здесь сидеть.

И все. И больше ни слова. Сплюнул и ушел, закрыв за собой дверь.

Наверное, целую минуту, а может, две Нюрка унимала собственное сердце, часто бившееся