Проблема наблюдателя - Песах Амнуэль

— Ну… допустим. Зачем второму Штемлеру вбивать песчинку в артерию здешнему?

— Квантовое самоубийство. Убить себя, но в другой реальности.

— И что? Как тот Штемлер узнал бы, что эксперимент удался?

— О! — воскликнул Розенфельд. — Это чрезвычайно интересно! Даже в обычном квантовом самоубийстве по Тегмарку. Он стреляет себе в висок в этом мире и продолжает жить в другом. Но что значит — продолжает жить? Какую ветвь ни возьми — везде есть свой живой Тегмарк. Или Штемлер. Личность со своей жизнью, памятью, привычками. Она уже есть! Сознание Тегмарка или Штемлера, убившего себя здесь, оказывается совмещено с сознанием второго экспериментатора. И тот, второй, неожиданно (он ведь не знает, что где-то в другом мире его аналог покончил с собой ради эксперимента!) ощущает в себе что-то… Вспоминает такое, чего, как он убежден, с ним на самом деле не происходило. Ощущает, что готов поступать так, как не поступал раньше.

— Становится шизофреником, — вставил реплику Сильверберг.

— Нет! Личность остается единой. Но меняется, да. Это потрясающий эксперимент с точки зрения практической психологии, а не только квантовой физики! И вот, представь, что Штемлер из второй ветви получил возможность такой эксперимент провести, оставаясь живым и здоровым. Доказав, кроме всего прочего, возможность квантовой телепортации в соседнюю ветвь! Грандиозно?

— Не надо так горячиться, — пробормотал Сильверберг.

— Грандиозно! — Книжные стопки под столом опять рассыпались от нечаянного удара ногой, но Розенфельд не обратил внимания. — Итак, Штемлер в мире номер два убивает не себя в своей реальности, а свою копию в реальности… нашей, скажем так. Если эксперимент удается, то сознание погибшего профессора перемещается в сознание профессора живого. И наш экспериментатор, нажав на кнопку… там не кнопка, конечно, это каскад включений и переключений… Неважно. Профессор ждет, когда в его сознании возникнут чужие воспоминания. И они возникают! Он вспоминает, как приехал со своей любимой Розой в Соединенные Штаты, как им было трудно на первых порах… Скорее всего, ничего подобного с другим Штемлером не происходило. Возможно, он никуда не уезжал из России, и эксперимент свой провел в Москве, а не в Бостоне. Единственная точка соприкосновения памятей — сам эксперимент, а все другое могло отличаться очень существенно.

— Не хотел бы я вдруг вспомнить, что никогда не женился на Мэгги.

— Вот потому, — отрубил Розенфельд, — ты полицейский, а не физик!

Силверберг хотел сказать, что, будучи физиком, он тоже предпочел бы иметь единственную память, а не две, но промолчал, поднял с пола томик Артура Кларка и принялся листать страницы.

— И там, — продолжал Розенфельд, — тот профессор Штемлер сейчас, возможно, осваивает свою новую память, а ведь это и память о тех исследованиях, которыми Штемлер занимался здесь, и наверняка «нашему» Штемлеру есть что напомнить «тому»…

Сильверберг положил на стол книгу Кларка и, нагнувшись, вытащил из-под ноги Розенфельда «Имя Розы» Умберто Эко.

Розенфельд забрал у приятеля книгу и бросил под стол в покосившуюся кучу.

— Оставь, — сказал он. — Я потом поправлю.

— Вчера, — заметил Сильверберг, — книг у тебя под столом не было.

— Вчера я принес их из магазина Вольпера. Распродажа — по доллару за книгу.

— А еще, — сказал Сильверберг, — в магазине «Карлтон», что у южного въезда в университет, сейчас распродажа мужских маек по девяносто девять центов. Любой размер.

— Майки мне не нужны, — рассеянно сказал Розенфельд, поддерживая коленом под столом распадавшуюся стопку книг. — В прошлом году купил десяток.

— А книги? — насмешливо осведомился инспектор. — Я имею в виду — бумажные. Ты же читаешь с экрана!

— Ностальгия, — объяснил Розенфельд. — Ностальгические воспоминания в наше время сильно подешевели. Доллар за память о детстве, когда я читал именно это издание «Имени розы», забравшись с ногами в отцовское кресло.

— Кстати, о воспоминаниях, — вернулся Розенфельд к прерванному разговору. — Ты ничего не сказал о моей гипотезе.

Сильверберг вздохнул.

— Надеюсь, ты не собираешься это написать в экспертном заключении?

— Я пока не закончил. Еще побываю в лаборатории. Может, не один раз. И не говорил с миссис Штемлер.

— Я с ней беседовал дважды. Женщина не в таком состоянии, чтобы с ней можно было обсуждать научные дела мужа, да еще в таком духе, как ты сейчас изложил.

— Я не собираюсь говорить с миссис Штемлер о науке.

— Тогда зачем…

— Могу я вести экспертизу так, как считаю нужным? — неожиданно рассердился Розенфельд.

— Можешь. Но на вопрос ты не ответил.

— Конечно, — с горечью произнес Розенфельд. — Тебе нужно нечто такое, к чему можно прицепить бирку «доказательство номер один». Научная гипотеза, способная изменить наши представления о структуре мироздания, тебя не устроит.

— Нет, — буркнул Сильверберг. — Для статьи в журнале твоя идея, вероятно, годится, но что делать с ней мне? Я могу вызвать для допроса профессора Штемлера номер два?

— Хорошо бы, конечно, поговорить с живым профессором. О его памяти, да.

— Ты об этом собираешься писать в заключении?

— Это единственное объяснение. Каким бы невероятным оно тебе ни казалось.

— Тогда, — резюмировал инспектор, вставая и отбрасывая оказавшуюся под ногой «Алису в стране чудес», — не пиши ничего. Я отзову запрос на экспертизу и закрою дело, поскольку главная улика — пресловутая песчинка — отсутствует, и никто не может доказать, что она вообще была. Единственное надежное заключение в деле: свидетельство о смерти в результате внезапной остановки сердца.

— Не торопись, Стив, — попросил Розенфельд. — Дай мне еще двадцать четыре часа.

— Надеешься установить связь с профессором номер два? Привлечь его к уголовной ответственности?

Розенфельд посмотрел на инспектора взглядом, который Сильверберг счел бы безумным, не знай он своего приятеля второй десяток лет.

— Дай мне еще сутки, — повторил Розенфельд, — и я представлю заключение, с которым ты согласишься.

— Хорошо, — буркнул Сильверберг и вышел. В коридоре он неожиданно обнаружил, что захватил с собой «Алису» и идет, перелистывая страницы и разглядывая поразительные волшебные рисунки.

* * *

В лабораторию Розенфельд явился рано утром. То есть рано по его собственным биологическим часам, не желавшим включать организм на полную мощность ранее девяти тридцати. На часах было девять, организм не выспался, и мысли — если то, что приходило ему в голову, можно было назвать мыслями — блуждали в темноте подсознания, не желая выглядывать наружу, а потому у Розенфельда возникло ощущение пустоты под черепной коробкой. Кому-то это могло показаться странным, но Розенфельд любил утренние «пустые минуты» — он-то знал, что пустота в мыслях предшествует озарениям, вспышкам интуиции, и тогда все, рожденное подсознательным копошениям идей, фактов, воспоминаний, разговоров, расчетов и много чего еще, не имевшего даже названий, объединится в единое,