Проблема наблюдателя - Песах Амнуэль

может, десятки тысяч… оказались в теле профессора, понимаешь, Стив? Наверняка десятки попали в артерии или вены. Тысячи — в легкие, трахею… да куда угодно. Некоторые были настолько малы, что время декогеренции для них составило малые доли секунды, они исчезли сразу. Некоторые исчезли через час-другой, некоторые — через сутки. У некоторых — немногих — время декогеренции так велико, что их можно обнаружить даже сейчас. Кстати, это и самые массивные «песчинки» в распределении. Понимаешь, к чему я веду, Стив?

Сильверберг с укоризной посмотрел на Розенфельда и не стал отвечать.

— А вы понимаете, Браннер?

— Конечно, — с плохо скрытой насмешкой отозвался постдок. Подошел Бен, поставил перед ним тарелку с бифштексом и кружку пива («От заведения, сэр, поскольку вы у нас впервые»), Браннер отодвинулся от стола, будто вид пищи был ему сейчас неприятен, и сказал, глядя в пространство между Розенфельдом и Сильвербергом. — Вы хотите сказать, что удалось обнаружить…

— Именно! — воскликнул Розенфельд. — Похороны профессора во вторник, и его тело все еще находится в отделе криминалистики. Я попросил Тома…

— И он тебя послушал? — Необычный поступок патологоанатома вывел Сильверберга из задумчивости. — Без официального запроса? После того, как он уже сдал рапорт?

— Я отправил запрос, — объяснил Розенфельд, — и объяснил, что нужно искать. История с исчезнувшей песчинкой и без того не давала Тому покоя, так что…

— И? — нетерпеливо спросил Сильверберг, а Браннер тяжело вздохнул, как человек, понимавший, что сейчас придется произносить слова, которые ему не нравились.

— Я с ним говорил только что. — Теперь Розенфельд не сводил взгляда с Браннера. — Том их нашел, представляешь? Две штуки! Одна в пищеводе, другая под кожей левой ноги. Довольно массивные, могут даже прожить до химического анализа. Во всяком случае, Том сразу отправил обе песчинки химикам.

До Сильверберга, наконец, дошло.

— Черт! — воскликнул он. — Значит, твой нелепый доклад о параллельном профессоре Штемлере…

— Ну… — усмехнулся Розенфельд, — я обещал тебе представить отчет в течение суток, а…

— Я едва не отправил твой бред начальнику!

— Прости, — миролюбиво отозвался Розенфельд. — Я еще не знал, что скажет Том.

— И что это меняет? Инородные тела в пищеводе и под кожей ноги смертельной опасности не представляют, верно?

— Никакой опасности, — согласился Розенфельд. — Но это подтверждает теорию множественных «песчинок» со случайным распределением масс. И следовательно, я знаю, как это было сделано.

Браннер, наконец, не выдержал — то ли взгляда Розенфельда, то ли тяжести доказательства.

Физик медленно поднялся, отодвинул тарелку с едой, повернулся к Сильвербергу (Розенфельда он игнорировал) и произнес голосом человека, смертельно уставшего, но, главное, оскорбленного в лучших чувствах и намерениях:

— Инспектор, это можно было сделать. Да. Лавинная квантовая телепортация. Ваша проблема в том, что вы и ваш… — Он все-таки превозмог себя и сделал жест в сторону Розенфельда. — Вы никогда не докажете. Преступная цель? Ох… Причина? Мотив? Если бы ваш… ээ… лучше разбирался в квантовых экспериментах, он предъявил бы обвинение еще вчера, после посещения лаборатории. Никто ничего не скрывал и не собирался. Мы ответили на все заданные вопросы.

— То есть, — подал голос Розенфельд, — вы утверждаете, что это была всего лишь ошибка эксперимента? Так сказать, производственная авария?

— Никто не докажет, что это не так, инспектор. Извините, мне надо идти. Если у полиции будут вопросы по методике наших исследований, я и мои коллеги готовы ответить.

Браннер положил на стол пятидолларовую купюру и пошел к выходу. Бен, обслуживавший соседний столик, вопросительно поднял брови, Сильверберг выразительно пожал плечами и взглядом показал на купюру. Официант кивнул и продолжил раскладывать тарелки на соседнем столе.

— Он прав? — спросил Сильверберг.

Розенфельд кивнул.

— И профессор знал?

— Наверняка. Он подписывал каждый этап комплексного эксперимента.

— Тогда… То есть он сам…

— Нет, конечно. Профессора убили. Хладнокровно и по всем правилам проведения экспериментов. Но Браннер прав: доказать мы… я… не смогу.

— Мотив? Зачем Браннеру…

— О, Господи, Стив! Деньги, женщина, слава…

— Деньги?

— Ставка профессора вчетверо больше ставки постдока. А других кандидатов нет.

— Женщина?

— О, это сложнее. Ты не обратил внимания, как Браннер смотрел на миссис Штемлер?

— Она старше него на тридцать лет!

— И что? Жена президента Франции старше мужа на двадцать восемь.

— Слава?.. Ну, слава — да… Может, даже Нобелевская премия…

— Которую, кстати, посмертно не присуждают.

— И все это косвенные улики…

— Которые любой адвокат разобьет при перекрестном допросе.

— Напиши заключение, — жестко сказал Сильверберг. — Твое дело — научная сторона. Доказать вину подозреваемого — моя работа.

— Да, — кивнул Розенфельд.

— Что-то не так? — насторожился инспектор, знавший друга лучше, чем себя.

Розенфельд помолчал. Допил остывший кофе, доел, вяло тыкая вилкой, курицу.

— Новое резюме я отправлю на твой компьютер, как только вернусь к себе, — сказал он. — Нужно вставить результат второй аутопсии.

— Зачем Браннеру нужна была аутопсия? Промолчал бы…

— Он ученый, Стив. Хотел точно знать, была ли смерть Штемлера совпадением.

Розенфельд поднялся и пошел к двери. Сильверберг подозвал Бена, расплатился и последовал за другом. Плечи Розенфельда были опущены, походка… Можно было подумать, что он выпил. Кто-нибудь мог так подумать. Кто-нибудь, возможно, подумал.

* * *

— Простите, что я…

— Проходите, молодой человек. Доктор…

— У меня нет докторской степени, миссис Штемлер.

— Но вы окончили Йель, я слышала.

— Да.

— Садитесь. Иосиф, — ее голос дрогнул, — любил сидеть здесь и смотреть телевизор.

— Это то самое кресло?

— Нет, что вы. То… В кабинете.

— Простите… Я хотел поговорить с вами.

— Понимаю, — сказала миссис Штемлер. Она старалась говорить если не веселым тоном, то хотя бы нейтральным. Не выдавать чувств. Ей было плохо. Ей стало плохо в тот момент, когда парни из службы спасения взломали дверь в кабинет, и она увидела мужа, лежавшего в таком же кресле, как то, где сейчас сидел молодой полицейский. То есть не полицейский, а эксперт, но все равно: он из полиции, и на всех этих людях лежит печать, они другие — все, без исключения. Они делают вид, что сочувствуют. Они делают вид, что все понимают. Они задают вопросы, но не знают, что делать с ответами.

Вспомнив, что не предложила гостю выпить, она сказала:

— Чай? Кофе? Соки? Извините, дома нет спиртного, Иосиф не… То есть…

— Спасибо, — сказал Розенфельд, — Я хотел бы…

— Поговорить об Иосифе. Он был…

— Нет, — с сожалением сказал Розенфельд. — О вас.

Миссис Штемлер села на угловой диван — она там всегда сидела вечерами, когда Иосиф смотрел телевизор, а она смотрела на Иосифа и вспоминала, каким он был в молодости.

— Обо мне? Но… Я всего лишь жена… То есть…

— О вас. — Розенфельд вздохнул и задал, наконец, вопрос, ради которого напросился на