Когда Алиса упала - Ким Тэйлор Блэйкмор

Но перед глазами у меня встает не наш домик, не Бенджамин, а Китти. Китти склонилась над искореженной Алисой. Держит ее за руку. Слушает ужасные звуки, которые издает та, что еще не готова умирать.

– Вы сказали мне, что она не страдала. Но она страдала.

– Наверное.

– Почему вы здесь работаете?

Стоукс выбивает пепел из своей трубки на тарелочку, кладет трубку поперек. Делает глоток из своего стакана – жидкость цветом потемнее того, что в моем.

– Моего брата Энтрима подстрелили при Булл-Ране. Я был рядом с ним, тянул его за рукав, чтобы он пошевеливался. Если бы только он сделал шаг в сторону. Но пуля попала в него. Вот сюда. – Он показывает на лоб, над левым глазом. – Не насмерть. А лучше бы насмерть. Он бредил не переставая. Мама не могла за ним смотреть, он уже взрослый парень. Поэтому мне дали отсрочку. И с тех пор я пообещал себе всегда заботиться о нем. Вот почему я здесь. Смотрю за ним и другими.

– Сочувствую.

Стоукс кивает и говорит:

– Вы дрожите.

– Да, – говорю я и допиваю бренди.

Он набрасывает сюртук мне на плечи, поверх женского платья. От сюртука пахнет сладким табаком, его тепло обволакивает меня. Стоукс садится и снова берет трубку.

– Только подумайте. Может, это вы – та добрая душа, что перевязывала раны моего брата и давала ему надежду.

– Брат для вас много значит.

– Да. Как и для вас Алиса.

* * *

Комнату омывает резкий утренний свет. Глаза у Ады жидко-голубые, они притягивают меня, будто гипнотизируют. Она сидит на краю постели, ее рука у моего бедра. Пальцы теребят простыню, заправляют под матрас, выдергивают обратно. Плащ она не сняла, и булавка отпечаталась на шее тонким красным следом.

Мистер Стоукс сдержал слово: он вызвал Аду, а потом помог ей вывести меня по черной лестнице к экипажу, который он нанял. Ада не произнесла ни слова, только пристально посмотрела на меня, заплатила извозчику, и мы поехали к ним домой.

Я хочу, чтобы со мной сидел мистер Стоукс, хочу, чтобы он закурил трубку и дал мне выплакаться. Но его нет, а Ада смотрит на меня так, будто ждет от меня какого-то ответа. И зарянки кружат по потолку бывшей комнаты Алисы.

– Ну?

– Что «ну»?

Она выпрямляется и тяжело вздыхает:

– Боже мой, Мэрион.

Рука болит; нужно ослабить перевязь, но когда я пытаюсь сесть, боль усиливается. Я задерживаю дыхание на пять секунд, показываю на узлы:

– Нужно ослабить. Рука опухла…

Она развязывает небрежно отрезанную клетчатую тряпку и расправляет ее на моей груди и бедрах. По очереди тянет за веревочки, развязывая узлы, говорит:

– Придержи пальцем.

Снова завязывает веревочки, не сдвигая лангетку, ждет, чтобы я убрала палец.

Томас был дома. Он поднялся вслед за нами по лестнице, скользя рукой по перилам. Он уверен, что я примусь врать, но Ада не пустила его в комнату, сказав, что он ничем помочь не может.

– Расскажи еще раз свою историю.

– Я встречалась с подругой. – Мои губы разбиты, я стараюсь говорить, не шевеля ими, и язык беспомощно тычется в зубы. – Она из Балтимора. Мы с ней познакомились в госпитале, вместе там служили. Во время войны.

Я пытаюсь придумать имя, но мысли рассеиваются, словно туман.

– Ужин в «Фениксе».

– Хорошо.

Ада встает и ходит туда-сюда мимо окон. Матрас подо мной принимает прежнюю форму.

– Ты ела баранину под мятным соусом. Клубничный пирог.

– Не люблю мяту.

– Тогда под яблочным.

Скрипит рама – Ада открыла окно. В комнату просачиваются звуки: топот копыт, и крики мальчишек, и неумолчный гул человеческой жизни.

– Тебя будут спрашивать.

– Томас?

– Да. И Лайонел. Я отправила ему телеграмму.

– Помоги мне.

Я изгибаюсь, пытаясь подтянуться на кровати повыше. Хочу встать. Хочу одеться. Хочу, чтобы брат объяснил мне, почему он врал.

Ада помогает мне, взбивает за спиной подушки.

– Он приедет сюда?

Она кивает. Быстро переводит на меня взгляд и суетливо поправляет сползшую простыню.

– Ты нашла ответы на свои вопросы?

– Ее столкнули. Кто-то столкнул ее с крыши.

Ада разглаживает простыню, укрывающую мне ноги. Подтыкает ее.

– Боже.

Свет становится плоским и моргает. Светло-темно, как в поезде. Вдруг что-то белое – и жалобное ржание Моргана. Но комната возвращается к зарянкам, к голубому цвету, раздается стук в дверь.

– Входная дверь была открыта, – слышится приглушенный голос Кэти.

Ада поспешно распахивает дверь. Говорит что-то, чего я не слышу. Склонив голову, слушает. Кивает. Кэти, в дорожном платье, заходит в комнату, останавливается в ногах кровати. Обеими руками прижимает к себе саквояж.

– Ну и попала ты в переделку.

Она опускает саквояж на пол, вынимает шляпную булавку и кладет шляпу мне на ноги. Царапает глазами ссадины и синяки на моем лице, останавливается на шве на губе.

– К сожалению, останется шрам, – говорит она. – Но худшее не это. А рука.

– Я встречалась с подругой. Мы ужинали.

Кэти рассматривает стакан с водой на свет:

– Просто вода?

Ада делает шаг вперед:

– Спиртного мы не держим. Могу принести ромашку.

Кэти дергает бровями и ставит стакан на стол, щелкает замочком саквояжа.

– Я привезла одежду. Теперь тебе и правда нужна новая одежда, Мэрион. Можешь шаль накинуть поверх сорочки. Но одеться нужно.

Она выкладывает панталоны, нижнюю юбку, коричневую саржевую юбку.

– Покрасим ее при возможности, но пока придется так обойтись. Встать можешь?

Я встаю, опираясь здоровой рукой на матрас, Ада поддерживает меня под руку. Я слишком сильно наклоняюсь вперед и пытаюсь вцепиться пальцами босых ног в лоскутный коврик, чтобы не упасть.

– Со мной все в порядке.

Кэти суетится: развязывает перевязь, расстегивает пуговицы на воротнике ночной сорочки, встряхивает панталоны в воздухе, будто сняла их с веревки.

– А больше никого не было? Когда ось лопнула, хочу сказать. Кто-то еще пострадал?

Она натягивает на меня панталоны, застегивает их на талии.

– И как ее зовут?

– Кого?

– Надевай, – велит она, показывая на нижнюю юбку. – Твою подругу. Вы же ужинали вместе, помнишь?

Ада умоляюще смотрит на меня и торопливо продевает мою руку через перевязь.

– Я тебя приглашу как-нибудь в другой раз, – говорит она. – С рассказом для девочек.

– Нам нужно связаться с твоей подругой. Оповестить ее. И твоих спасателей. Думаю, следует написать благодарственную записку, – говорит Кэти, втыкая в прическу шляпную булавку, и чмокает Аду в щеку. – Лайонел обсудит с Томасом возмещение убытков.

* * *

Свет на улице ослепительно яркий. Коляска открытая, холщовая крыша сложена, и солнце так и бьет по моей коже. Ада ничего не говорит, когда мы отъезжаем, просто неподвижно стоит у