Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Все положения науки

В его главе вместились сланцем

Где много слов там чувства слухи

Он тоже был доминиканцем

В ушах не возмещенных к слову

Он поместил густое сито

Он был прекрасно образован

Гуляя обувью расшитой.

(340–347)

Просветление, однако, получает другой герой поэмы, Альберт, не способный к учению и отвергнутый Профессором, который обращается к незадачливому студенту так:

Неспособные к науке

Бесполезнее собаки

Говорливее заики

Состоя с сорокой в браке

Безотрадная картина

Лучше б ты играл на спице

Бессловесная скотина

Что ты дрыгаешь зеницей?!

(209–216)

Именно Альберту, этой «бессловесной скотине», ставшей впоследствии наставником Фомы, в главе «Просветление» является Архангел. Архетипичность этого явления подчеркнута метрически, воспроизведением в первом четверостишии-зачине ритмики пушкинского «Пророка» (387–390). Архангел произносит в прямом смысле слова пламенную речь, призывая Альберта обратиться от выхолощенных слов непосредственно к первоистокам бытия – воздуху, воде и огню (410). Он обещает Альберту, которого в наказание за неуспехи в учебе отправили полоть гороховые грядки, дорогу в вечный сад, полный «сокровищ истинных и близких» (425–426). Однако Альберт жалуется, что «не различает слов» в голосах небес (436). И на это архангел произносит слова, которые можно считать своеобразным кредо поэзии Волохонского и в то же время ее центральным парадоксом:

Любовь с надеждою должна

Присутствовать в сердцах

Но смысла нет когда она

Заключена в словах

Суждений правильный колпак

Вас отделяет от

Того что веры лучший злак

Растущий среди вод

Будь то латыни или гре-

ческого языка

Вся человеческая речь —

Иссохшая река.

(443–454)

Поэма «Фома» закрывает собой первую часть стихотворного корпуса Волохонского, составленного им при подготовке книги «Стихотворения» (Анн Арбор, 1983) и с незначительными дополнениями воспроизведенного в СП355. Во второй части представлены уже произведения 1970‑х годов, которые развивают сформировавшиеся к тому времени главные принципы поэтики Волохонского, остающиеся в целом неизменными. Названия первой и второй частей – «Дуда и мак» и «Иог и суфий» – могут читаться как свидетельство отказа от «карнавального» раннего творчества в пользу сосредоточенного, однако лишенного псевдомистического пафоса погружения в себя. Дальнейшее творчество поэта представляет собой органичный комплекс произведений, тщательно выстраиваемый автором. Основной категорией, на наш взгляд, является принцип порядка; поскольку сами слова не могут претендовать на отражение истины, существенную роль приобретает их организация на всех уровнях построения текста. Этот момент выстраивания формы является двигающей силой «словесных машин» Волохонского. Параллель с Хармсом не случайна: скепсис и абсурд356 обэриутов стоят между утопическим словотворчеством «первого авангарда» и ироническим тоном «лучшего ученика Хлебникова в русской литературе»357. Первым шагом к «пониманию» текста становится не акт непосредственной коммуникации между адресантом и адресатом – он предельно затруднен как постоянно ускользающей фигурой адресанта, так и невозможностью однозначно определить, «что» и «о чем» «сказано»358, – а открытость читателя для ощущения внутренней законченности формы и желание понять, каким образом и по какому принципу эта форма создана359. При этом не меньшей иронией Волохонский встречает любые формы пафоса и экзальтации, как на уровне восприятия, так и на уровне письма. Вот описание выступления поэта Валериана Веронского (прототип легко узнаваем):

<…> какао и тортики пришли к концу, и хозяйка должна была вернуться к конферансу.

– А сейчас перед нами выступит гость из мира высокого искусства! Стихи прочитает… поэт… Валериан… Веронский!!!

Поднялся человек c бледным лицом, гвоздь вечеринки. В комнате и передней прошел ропот:

– Его стихи очень сильно действуют…

Валериан, как известно, ни физиком, ни кем таким не был, но был в их кругу невероятно популярен. Как действовали его стихи на физиков, я никогда прежде понять не мог, ибо на меня они не действовали никак. Меня слегка раздражала претенциозность: уж очень он валял из себя этакого «Поэта». Здесь мне предстояло услышать его чтение впервые. Однако Валериан покамест молчал.

Настала полнейшая тишина. <…> Валериан продолжал молчать. Он устремил взор поверх публики и задышал глубоко и размеренно.

– Я прочитаю вам мою последнюю поэму длиною в триста пятьдесят три строки, – серьезно изрек Валериан и снова умолк, не переставая отчетливо дышать. Постепенно между ним и аудиторией установился должный душевный контакт: дамочки тоже задышали полной грудью. Наконец Валериан произнес первую полустроку:

Уснул Поэт…

Слово «Поэт» прозвучало столь многозначительно и объемно, словно Валериан проглотил дирижабль. Он продолжал360:

Уснул Поэт… И c ним уснули вещи,

Уснули гвозди, проволоки, клещи,

Отвертки, молотки, рубанки, пилы,

Лопаты, грабли, заступы и вилы…

Уснула мебель: спят шкафы, комоды,

Торшеры, абажуры-обормоты,

Столы и стулья спят. Суча ногами,

Сопит диван протертыми углами…

Подобны женам сладкого вертепа,

Безмолвны Музы. Сиплый зев Евтерпы

Струит сироп под веки Мельпомены:

Спит улей, еле ползают Камены. <…>

Сметав меж стоп ночные рифм рубахи,

Храпит хорей, хрипит под амфибрахий,

Как в ступе кислый ямб, надетый на пест,

Долбит сквозь сон мак дактиля анапест.

Сознанье усыпило подсознанье,

Спит следователь, дело и дознанье,

Спит прокурор над бредом адвоката,

Спит подсудимый, спит невиноватый!

(СП-2. С. 196–198).

Вышеуказанные свойства поэтики Волохонского позволяют понять, почему критических и тем более литературоведческих обзоров его творчества на сегодняшний день крайне немного. Василий Бетаки в рецензии за книгу «Стихотворения» писал в 1985 году, что в стихах Волохонского «порой трудно отделить пародийную интонацию от лирической», а «самодовлеющее значение стиховой формы у него приводит к тому, что слова менее важны, чем интонации, подчиненные ритму»361. К этому мнению присоединился Вольфганг Казак, отметивший сугубо формальный характер стихотворений, основанных «исключительно на смелых словосочетаниях, неологизмах, на музыкальном звучании и дерзкой рифме»362. Майя Каганская справедливо опасалась, что произведения Волохонского подпадут под графу «литература для немногих»