Сопротивляйся мне - Ольга Вечная

Наверное, мы оба чувствовали, что наш корабль тонет. Но не понимали, как его спасать. Я приезжал всё реже.

Мы стали так часто ругаться, что с трудом можно было нагрести год из следующих трех без скандалов. Несколько раз расходились, но она всегда была где-то рядом. Манила. Срывался.

В конечном счете она ни в чем не была виновата. Мои собственные ошибки, мой ежедневный выбор. Я ценил Янию, тогда еще Свету, за то, что она помогала мне одерживать победы в играх с совестью. Восхищалась. Когда я впервые взял деньги у бизнесмена — напился в хлам, она была рядом и смеялась над моими метаниями. Я же был уверен, что всё, хана. Но за мной никто не пришел. И во второй раз не пришел. И в третий.

В Республике так вообще грести можно было лопатой, там никто ни за кем не следил. Ощущение полной безнаказанности и абсолютной власти вскружило голову. Все вокруг зарабатывали деньги — кто во что горазд. Занимались, так сказать, бизнесом.

Наша команда много хорошего делала для столицы и всей Республики, мы задницы рвали, но и о себе не забывали тоже. Чтобы не охереть окончательно, держался только за принципы. Я их нарушал в исключительных случаях. Так мне тогда казалось. Мир перестал быть черно-белым, он наполнился оттенками. Яния всегда шутила, что испортила хорошего мальчика. Еще немного, и я приличное жилье себе куплю, как нормальный уважающий себя прокурор.

Проблема в том, что хорошим я никогда не был. Всю жизнь боролся со своей темной стороной, меня влекло к запретному. Острому. Опасному. И тут я дал себе зеленый свет! Сам охренел от происходящего.

Мы тратили деньги на всякое фуфло. А, ну купили ей квартирку. Себе я ничего не покупал, чтобы не навлечь подозрения и не спалиться перед родителями. Но деньги не особо спасали любовь. Мы перестали говорить о чем-то еще, кроме бабла. Успех начал измеряться его количеством. Цинизм зашкаливал. Последний год я постоянно пребывал в плохом настроении и не отдавал себе в этом отчета.

Убеждал себя, что ничего ужасного не делаю. Так, по мелочи беру, подумаешь. Не у всех и далеко не всегда. В действительности меня тошнило от самого себя день за днем. Это я понял одним зимним вечерком.

Когда внезапно оказался у Гловача в кабинете в наручниках. Шарахнуло так, что осознал всё. В секунду переосмыслил. Яния ждала у себя с шампанским и особенным ужином, я должен был принести много денег. Я понял тогда, что никогда к ней не вернусь.

Гловач смотрел на меня с сочувствием, впрочем, в иные секунды не мог скрыть улыбку.

— Что делать будем, Владимир? — вздохнул мой будущий тесть. — Для твоего бати это будет удар. Не знаю даже, переживет ли Сергей Владимирович.

Не переживет. Это я знал точно. Понял в тот момент, когда меня скрутили. Понял так четко и ясно, словно кипятком ошпарили. Значение всех предупреждений отца дошло как-то внезапно, что не той дорогой иду, не с той женщиной и не туда.

Гловач продолжал:

— Я постараюсь тебе помочь, но сам понимаешь, сделать тут мало что можно. Думаю, лет двенадцать строгача тебе дадут. Но ты и сам уже знаешь, сколько бы запросил у суда за такую сумму? Ну ничего, в сорок два выйдешь, начнешь всё сначала.

Старший сын прокурора южного края был пойман на взятке в особо крупном. А ведь я ее даже брать не хотел, чуйка вопила, что не надо. Но позволил себя уговорить.

Если бы ужас и раскаяние умели убивать, я был бы уже трупом. Страшила не тюрьма, не потеря девушки или сытой жизни. Пугал позор, который я навлек на себя и свою семью. Меня лихорадило, волосы на голове шевелились. Картинка перед глазами вдруг прояснилась, и я посмотрел на свою жизнь свежим взглядом. Вспомнил себя двадцатилетнего с дипломом в зубах и целью сделать этот мир лучше. В какое же убожество я превратился за каких-то восемь лет.

— Вы мне дадите пистолет? — спросил я.

Есть вещи поважнее бабы, поважнее самой жизни. Я смотрел в одну точку и понимал, что выход у меня только один. Кровь — на ней так много завязано. Она символизирует саму жизнь, родство, способность сопротивляться. Моя семья такого позора не заслужила. И смыть его можно только одним способом.

— Подумай хорошо, ты молодой, не глупый. Еще всё успеешь, — Гловач поднялся с кресла, дошел до сейфа. Открыл его, достал пистолет Макарова и положил передо мной на стол.

— Он заряжен?

— Да.

Опасаясь, что Гловач передумает, я быстро схватил пистолет, поднес к виску и нажал на курок. Холод металла ужалил кожу. Хлопок оглушил одно ухо. Гловач заржал. Меня швырнуло в пот.

Я отбросил от себя оружие на стол, сердце барабанило о ребра, пот струился по вискам.

Гловач дошел до сейфа, взял патроны. Зарядил Макарова на моих глазах и вновь положил передо мной.

Я сглотнул. Во второй раз руки уже дрожали. Я потянулся.

— У меня есть к тебе предложение, Владимир, — сказал Артём Фёдорович. — Не спеши, послушай. Это займет минуту. Ты ведь нормальный мужик. Не психопат, не идиот, не чмо конченое. Вляпался по дурости. Я ведь знаю, что долго отказывался. Всякую жесть обходишь стороной. Болеешь за страну и идею. Почему согласился в итоге? По глазам вижу, что осознал уже всё. Второй шанс хочешь? Мне его в свое время не дали. К сожалению. Тебе повезло больше.

Сколько с тех пор прошло времени? Месяца четыре-пять? Целая жизнь. Клянусь, я начал ее сначала.

Десятый этаж.

Вдох-выдох.

Тринадцатый.

Вдох-выдох. Я отмыкаю дверь и залетаю в квартиру. Темно. Захожу в спальню и замираю на целую секунду, чтобы полюбоваться ею. Сердце сжимается. Я не помню, когда в последний раз испытывал такие сильные эмоции. Вообще испытывал что-то.

Я скучал. Господи, как же я по ней скучал эти сутки.

Подхожу к кровати, опускаюсь на колени и целую свою принцессу в лоб. Горячий. Очень горячий.

Сердце стучит в висках. Меньше полугода назад в кабинете Гловача я узнал, что есть вещи похуже смерти.

Сегодня я понял, что существует кое-что пострашнее позора.

— Анж, Кокос, ну как же ты так? — шепчу беззвучно.

Я улетел вчера утром. Она почти сразу заболела. Леркины дети заразили на той неделе, сестра сейчас с младшей в инфекционке. Инкубационный период длился три дня. Мне хоть бы что, а вот Анжелика свалилась.

Навязанная жена. Нелюбимая поначалу. Я бы никогда на ней не женился, если бы не пришлось выбирать между загсом и смертью.

Дочь человека, которого презираю, наверное, за то, что сам едва не стал таким же.

Однажды уже предавшая. Больная неизлечимой болезнью. Мое отравленное яблоко. Я опускаю голову. Беру ее руку и целую.

Морозец пробегает по коже. Она не должна болеть. Температура вчера поднялась до сорока одного за час, Лика сознание потеряла. Я звонил вечером, она не отвечала.

Я, блть, звонил целый час, она не отвечала!