Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

любого врага, только своими, кинематографическими средствами. Принято решение о начале производства художественного фильма «Парень из нашего города»! В главной мужской роли Колька Крючков. Я его нашел. Парень что надо! – Иван Александрович показал большой палец. – В главной женской роли… Галина, ты! Ну, как в театре.

Пырьев, выпив, поставил свою рюмку кверху ножкой, показывая тем самым, что разговор закончен.

Когда они вышли из кабинета в длиннющий мосфильмовский коридор, в котором народу было столько же, как на Тверской Первого мая, Столпер, стараясь не смотреть на Галину, сказал:

– Съемки в августе.

Пожал ей руку и быстро вышел по коридору.

– Быстро вы… – восхитилась Галина. – Надо думать, это трубка уже действует.

Туманов тут же вынул трубку изо рта.

– Это не я, – оправдывался он, – товарищи из ЦК партии посмотрели на премьере пьесу и предложили по ней сделать кино.

– Режиссер какой-то… – Галина поморщилась, подбирая сравнение, – плюгавенький.

– Он очень хороший, – поспешил уверить ее Туманов, – и очень много дельных мыслей высказал по будущему сценарию. Я с ним говорил.

– Посмотрим, – сомневаясь, ответила Галина.

– Вы согласны? – обрадовался Туманов.

– А как тут устоишь перед таким напором, – Галина кивнула в сторону кабинета Пырьева.

Туманов достал из внутреннего кармана пиджака, купленного ему Галиной, стопку листков и передал ей со словами:

– Это вам.

– Что это? – беря листки, спросила Галина. – Сценарий?

– Стихи, – опустив глаза, ответил Туманов.

– Ваши?

– Нет. Это стихи вашего мужа, Анатолия Коврова.

– Ковров не писал стихов, – засмеялась Галина.

– Я обнаружил их в его архиве. Написаны его рукой. Черновики все в исправлениях, многое зачеркнуто и трудно было разобрать, я переписал, – объяснил Туманов.

– Этого не может быть, – растерянно повторила Галина. – Толя не писал стихов. Он даже письма не любил писать. Он мне сам говорил, что даже книжек не читает.

– Это его стихи, – упрямо повторил Туманов, – прочтите. Я хочу получить ваше разрешение на публикацию.

Галина растерянно и как-то даже опасливо открыла первый листок, пробежала глазами несколько строк и тут же начала искать укромное место, где могла бы прочесть стихи.

Рядом с ними огромные открытые ворота вели в темную бездну пустого съемочного павильона. Галина вошла в павильон, нашла место под контрольной лампой и села в кругу света на оставленный кем-то ящик. Она пробегала строку за строкой, лист за листом, все больше пугаясь и не веря. Наконец она оторвалась от чтения и поискала глазами Туманова.

Он стоял в проеме павильонных ворот. Поймав взгляд Галины, сделал несколько шагов навстречу ей.

Она начала читать вслух:

– Снежным полюсом, краем света

Два циклона идут подряд…

Три товарища над планетой

Сутки с лишним уже летят.

Чтобы шел самолет как надо,

Чтоб дорогой прямой летел,

Чтоб гремели мы над Канадой

Канонадой бессмертных дел…

– Это о Костецком, – сказал Туманов. – В черновике даже посвящение ему есть.

Галина перелистнула несколько страниц.

– Ты поверь мне, что это не просто красивая фраза,

Ты поверь, что я жить бы, пожалуй, на свете не мог,

Если б знал, что сумею забыть до последнего часа

Ветер юности нашей, тревожных и дальних дорог.

А когда я умру и меня повезут на лафете,

Как при жизни мне волосы грубой рукой шевельнет

Ненавидящий слезы и смерть презирающий ветер

От винта самолета, идущего в дальний поход.

– Это написано за несколько дней до гибели Коврова, если судить по дате, которой подписано письмо, – пояснил Туманов. – Стихотворение посвящено вам.

Кирилл закурил трубку.

– Там еще много стихотворений. Я просто не мог так быстро переписать.

Галина заплакала.

– Черт! – выругалась она. – Что же со мной жизнь делает?

Она достала из сумочки папиросу. Закурила. Подняла на Туманова высохшие глаза:

– Я хочу видеть все стихотворения Толи. Все черновики.

– Хорошо, – согласился Туманов, – завтра же принесу.

Туманов собирался. Он запихивал в чемодан бесчисленные Мишины фотоаппараты бесчисленных фирм и модификаций, коробки с негативами и напечатанными фотографиями. Аккуратно складывал в стопки и перевязывал бечевкой свои рукописи.

Носильных вещей у Мишки было мало, и Туманов выкинул их в окно вместе с матрасом. Осмотрелся. Вроде ничего не забыл. Оставалась только нехитрая мебель. И тогда он вышел из комнаты.

В телефонной будке на углу набрал «01» и сообщил, что горит комната по адресу: Сретенка, дом двадцать три дробь два, квартира шестнадцать, а также сообщил свою фамилию.

Вернувшись в комнату, он вынес вещи в коридор, аккуратно разложил на полу газеты, полил шкаф и стол керосином из припасенного бидона, на стол поставил принесенный с кухни керогаз[55] и поджег все это.

Пока пламя разгоралось, Туманов закурил трубку. Наконец заполыхал шкаф. Туманов выбежал в коридор и начал стучаться во все двери Мишкиной коммуналки с криком:

– Пожар!

Из комнат выскакивали еще не успевшие лечь и отойти ко сну люди. Из одной вывалилась целая компания. Там праздновали именины. Из другой – Туманов помог вынести ребенка. Потом таскал вниз чьи-то вещи. Бестолково носился вместе с жильцами по узкому и кривому, как Кривоколенный переулок, коридору. Взламывал чью-то дверь…

Как рассчитывал Туманов, пожарные приехали быстро. Подключили насосы, растянули рукава, начали поливать Мишкину комнату с улицы и из коридора.

Потушили скоро.

Туманов сидел на чемоданах среди зевак, слонявшихся около дома, и курил трубку. Брандмейстер рассказывал о пожаре корреспонденту «Вечерней Москвы». Жильцы постепенно возвращались в свои комнаты.

Один из соседей подошел к Туманову и предложил переночевать у него. Кирилл поблагодарил. Подъехал на редакционной машине Мишка.

– Все сгорело? – заорал он, подбегая к Кириллу.

– Комната сгорела, – ответил Кирилл.

– С аппаратурой! – застонал Мишка.

– Аппаратуру я всю спас, – Туманов открыл чемодан и показал, – даже увеличитель и красную лампу.

– Негативы сгорели! – застонал, хватаясь за голову, Мишка.

– Негативы я тоже спас, – открыл другой чемодан Туманов. – Фотографии твои все спас, – меланхолично перечислял Кирилл, – и штативы. И даже химикаты вынес. Вот пальто твое, пиджаки, куртка кожаная, ботинки, матрас…

– Так что же сгорело? – изумился Мишка.

– Комната и моя одежда, – печально сказал Кирилл.

– Бедолага ты, – обнял его Мишка, – ладно, с одеждой что-нибудь придумаем. Поехали пока что в редакцию… ночевать.

– Ты уезжай, – попросил его Кирилл, – а я устроюсь. Если не устроюсь, тогда приеду.

Галина сама открыла дверь.

– Что с вами? – спросила она, увидев закопченного и оборванного Туманова.

– Комната, в которой я жил, сгорела. Со всеми вещами в ней. Архив тоже сгорел. Осталось только то, что я переписал, – и Туманов показал перевязанные бечевками стопки в своих руках. – Извините. – И он повернулся, чтобы уйти.

– Куда вы? – остановила его Галина.

– В редакцию ночевать. Я пока там жить буду. Пока с местом не определюсь, – пояснил он.

– Заходите, – приказала Галина.

– Неудобно. Я стесню вас, – решительно отказался Туманов.

– Заходите же! – топнула ногой Галина.

И Кирилл вошел в ее дом.

– Так гнетет меня уединение,

Словно самолет обледенение!

Мы сдружились, Галочка? Давай

Есть вдвоем печали каравай…

Как мячики, как фейерверк, как реки,

В которых не купался я…

Прощай, мой свет, прощай навеки,

Иллюминация моя!

Галина отложила листок.

– Что это значит? – подняла она голову к Туманову, который согревался чаем в стакане, всунутом в монументальный подстаканник.

– Я думаю – это шуточные стихи, – предположил он.

– Хороши шутки. – Галина опять взяла листок и перечла: – Есть вдвоем печали каравай!

– Там ведь есть и другие стихи… очень нежные, – заметил Туманов.

– Понимаете? – Галина почему-то начала злиться. – Понимаете, что это значит? Это значит, что я любила человека, которого не знала! Он был другим! Не таким, каким мне казался! Совершенно другим! И он скрывал это от меня! Почему? – почти кричала Галина. – Почему?

– Я думаю… – осторожно начал Туманов, – я думаю, он стеснялся своих стихов, как каждый поэт-любитель. Тем более перед вами.

– Передо мно-о-й! – возмутилась Галина. –