Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

Туманов на мгновение открыл бессмысленные глаза, повернулся и едва различимо пробормотал:

– Мишка, мне опять Галина приснилась…

Больше он не просыпался. Галина надела халат и вышла из спальни.

В коридоре на полу лежала куча тумановского и Мишиного обмундирования. Рядом стояли их вещмешки. Галина развязала первый. Он был заполнен футлярами с негативами, камерами и объективами. Она развязала второй и вытряхнула его содержимое на пол.

Среди недоеденного хлеба, аккуратно завернутого в тряпицу, бинокля с треснувшим окуляром, офицерского компаса, трубки, ржавой бритвы и прочих «сокровищ Тома Сойера» на пол выпали толстые тетради в клеенчатых переплетах. Галина запихнула «мелочи» обратно в вещмешок, а тетради понесла на кухню.

В детской комнате вдруг страшно закричал Миша. Галя и выбежавшие в коридор тетушки, с накрученными на свернутые из газетных обрывков бигуди, зашли в комнату. Миша метался во сне на постели, устроенной ему на полу.

– Машины! – кричал он. – Машины! Грузовики! Черт, слева машины! Очень много машин! Немецкие!

Галя закрыла дверь в детскую и приказала тетушкам:

– Одежду сожгите. Она вся шевелится от вшей. Сейчас сожгите. Только вещи из карманов вынуть не забудьте.

На кухне она включила маленькую настольную лампочку и открыла первую тетрадь. Мелким и очень убористым почерком, образовавшимся из-за желания экономить бумагу, были исписаны страницы тетради. Это был не то дневник, не то заготовки для будущих газетных статей. Часто мелькали стихотворные столбики…

– Смотри, чего мы нашли в Кирилловом кармане! – шепотом сообщила тетя Наталья, входя в кухню. Шедшая сзади тетя Надя несла в руках изъятые из сожженной одежды документы.

Далеко отставив от себя – как это делают дальнозоркие люди – фотографию Галины, тетка Наташа начала читать строки, написанные на обороте:

– «Если я не вернусь, дорогая,

Нежным письмам твоим не внемля…»

– Ты ему писала? – удивилась она.

– Отдай! – вскочила из-за стола Галина. – Вас в детстве не учили, что чужие письма читать нельзя? – спросила она, вырывая из рук тетушки фотографию.

– Так это ж не письмо! – удивилась тетя Наташа.

– Ты очень нервная стала, Галина, – обиженно молвила тетя Надежда, – нельзя так. Себя изводишь и нас с собою.

Галина, не слушая, вернулась за стол и, двумя руками держа перед собою фотографию, стала читать тумановское стихотворение.

– Мы тоже хотим… – попросила тетя Наталья, – прочти вслух.

Галина одарила их взглядом, не обещавшим ничего хорошего, но тут же передумала:

– Ладно. Садитесь. Только молчите!

Тетушки сели за стол.

– «Солдатское письмо», – прочла Галина. –

Если я не вернусь, дорогая,

Нежным письмам твоим не внемля,

Не подумай, что это другая.

Это значит… сырая земля.

Только вам я всем сердцем и внемлю.

Только вами я счастлив и был:

Лишь тебя и родимую землю

Я всем сердцем, ты знаешь, любил…

– Это он думал, что умирает, – уверенно кивнула тетя Наталья. – Это же предсмертная записка!

– Милые… идите спать, – попросила Галина, – мне одной побыть надо.

Туманов проснулся, сел на кровати, соображая, где он находится. Окна были затянуты плотными светомаскировочными шторами, и потому понять, что сейчас, день или ночь, было невозможно.

За окном раздался грохот от грузовика, проехавшего по неплотно прикрытой крышке канализационного люка. И этот неповторимый, мирный городской звук напомнил Туманову все события вчерашнего дня. Потом он увидел едва различимую полоску света под дверьми и вышел в коридор.

Напольные часы в граненом футляре красного дерева, напоминавшем гроб, показывали девять часов. Дверь кухни была приоткрыта. Именно там горел свет, слабый отблеск которого он увидел из спальни.

Галина услышала скрип двери и медленно повернулась к вошедшему в кухню мужу. Туманов увидел свои тетради, темные круги под глазами жены…

– Сколько я проспал? Сейчас день или ночь? – спросил он, теряясь от ее пристального взгляда.

– Утро. – Галя подошла к окну и потянула шнур, закатывая штору.

Солнечный свет ослепил их.

Туманов сел за стол, выключил лампу, собрал тетради в стопку.

– Прости… я не спросила у тебя разрешения, – первой заговорила Галина.

– Я не знал, выберусь ли… И писал это для тебя, – признался Кирилл.

– Да, я поняла, – сказала Галина.

– Ну… и как? – тихо спросил Туманов.

– Ты написал любимой женщине и спрашиваешь, нравится ли ей то, что ты написал? – уточнила Галина.

– Да… – растерялся Туманов.

– Сказать? – мучила она его.

– Скажи! Скажи, пожалуйста, – взмолился Кирилл.

– Хорошо! – согласилась Галина. – Я скажу.

Она подошла к нему, обняла и очень серьезно сказала:

– Я люблю тебя. Так, как никогда тебя еще не любила. Поэтому я боюсь…

– Чего? – иссохшими губами прошептал Туманов.

– Боюсь, что эта война сожрет нас, со всеми нашими любовями, как пожирает лев свое потомство. И я не уверена, что, умирая, я буду думать о тебе, – пугаясь своих предсказаний, ответила Галина.

– Господи! – с облегчением выдохнул Туманов. – Я-то, дурак, грешным делом подумал…подлец я и мерзавец, если меня подобные мысли посещают!

– О чем ты подумал? – нахмурилась Галина.

– Не скажу, – покачал головой Туманов.

– Я сама скажу, о чем ты подумал. Ты подумал, что я полюбила другого, – легко сказала Галина.

– Нет… – поморщился Туманов, – не совсем так…

– Так! – прервала его Галина. – Не стыдись, так думают все мужчины. Я была на фронте… – вдруг сообщила она.

– Когда? – испугался Туманов. – Ты мне вчера ничего не говорила.

– Не успела. Ты заснул, – пожала плечами она. – С фронтовой концертной бригадой. Я надеялась, что вдруг встречу тебя или хотя бы людей, знающих что-нибудь о тебе.

– Где ты была?

– Под каким-то Толмачевом.

– Когда?

– Позавчера…

– Вчера Толмачево взяли немцы, – сообщил Туманов. – Нам на последнем КПП перед Москвой сообщили.

Он встал из-за стола:

– Зачем ты поехала на фронт? Кто тебя заставил?

– А ты зачем поехал на фронт?

– Как зачем? – изумился Туманов. – Я военный корреспондент, я мужчина, в конце концов! Сегодня же попрошу Берга отправить вас, тебя и тетушек, в эвакуацию.

– Тетушек я уже сама отправляю! Что же касается меня, – запальчиво крикнула Галя, – то я сама буду решать, куда и когда мне ехать! Я не желаю больше сходить с ума за тысячу километров от мужа в ожидании писем от него, не зная, жив он или нет! Здесь я хоть в редакцию могу сходить и выслушать, что мне соврет Берг на этот раз! Какое-никакое, а успокоение! А там?

– Хорошо, – согласился Туманов, – но на фронт ты больше не поедешь! Пожалуйста, – попросил он, подходя, – это важно! Мне так будет спокойнее. А?..

И он осторожно обнял ее.

– Здравствуйте. Очень хочется есть, – приветствовал их завернутый в одеяло Миша.

– Сейчас я приготовлю завтрак, – сказала Галина.

– Точно! Ведь были завтраки! – восхитился Миша. – Слышь, Кира? Завтрак! – смакуя это слово, счастливо повторил Миша. – Завтрак! Ведь слово-то бессмысленное! Вроде «заведующий трактором»! А какое хорошее!

– Есть яйца. Сделать вам яичницу?

– Как вы живете! – всплеснул руками Миша. – Как до войны!

– Миша, вы тоже думаете, что немцы возьмут Москву? – переменила тему Галина.

– Почему тоже? – возмутился Миша. – Щас! А я где жить буду? Мне Берг комнату обещал. Пусть-ка попробуют после этого Москву взять!..

Они стояли перед столом главного редактора газеты «Красная звезда» генерал-майора Берга. Одеты были, прямо скажем, неважно: из-под длинных шинелей виднелись сапоги, но признаков галифе не наблюдалось – равно как и не было видно и гимнастерок из-под запахнутых поплотнее воротов шинелей. Зато у обоих за плечами висели солдатские вещмешки.

– Очень рад, – вышел из-за стола Берг, – очень рад, что прибыли. – Он пожал руки своим корреспондентам. – А почему в таком… – он запнулся, подыскивая сравнение, – дезертирском виде?

– Жена сожгла одежду, – извиняясь, пояснил Туманов, – сильно завшивели.

– Да, да, – смутился Берг, – вам надо будет получить новое обмундирование. Я распоряжусь. Много привезли материала?

– Много, – ответил Туманов.

– Шестьдесят четыре ролика негативов и сорок пластин, – доложил Миша.

– Очень хорошо, – одобрил