Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

Кононыхин встал и вернулся к своему начальственному месту – за письменный стол.

– Я отказа вашего не приму! Это не моя прихоть, а постановление партии! На подготовку репертуара и репетиции – три дня! У вас есть ко мне какие-нибудь просьбы… вопросы?

– Нет, – встала Галина.

– Тогда не смею вас задерживать. Огромное! Невероятно огромное количество работы, – извиняясь, прощался он.

Когда за Галиной закрылась дверь, он вычеркнул из списка, лежащего перед ним, ее фамилию, нажал кнопку вызова и спросил у вошедшей секретарши:

– Соколовой Любови Ивановне курьера посылали?

– Да, – ответила секретарша.

– И что?

– Она дверь не открыла. Сказала, что так рано никого не принимает.

– Пошлите еще раз. Скажем, часов в двенадцать, – распорядился Кононыхин, – и в сопровождении… Выберите кого-нибудь из охраны, посолиднее… Да пострашнее.

– Слушаюсь, – по-военному ответила секретарша.

«Бригада» состояла из пожилого баяниста, болезненного, и оттого неразговорчивого, постоянно глотавшего порошки из крошечных пакетиков, свернутых из кальки; гитариста с «лошадиным» лицом, до войны игравшего в кинотеатрах перед сеансами «гавайские мелодии»; маленькой и крепкой гимнастки-дрессировщицы из Московского объединения «Цирк на сцене» с простуженной макакой, которая все время надсадно кашляла; мастера художественного свиста и жонглера-чечеточника – эти были братьями-близнецами.

Городской автобус американской фирмы «Грэй хаунд», которые во множестве появились в столице в середине тридцатых годов, снаружи был наскоро перекрашен в темно-зеленый цвет, а внутри перегорожен фанерными листами. Отгороженная часть служила гримуборной и костюмерной.

Шел дождь. И без того разбомбленная дорога была размыта, и автобус трясло так, что усидеть внутри него можно было только держась за поручни.

Музыканты прижимали к себе инструменты. Все молчали. Неприспособленная к таким дорогам машина давно была разболтана, и потому дождевая вода сквозь все щели лилась в салон. На полу образовалась большая лужа, которая волнами, в зависимости от того, на какой бок заваливался автобус, перемещалась по салону.

Галина устала каждый раз поднимать ноги и положила их на ящик с реквизитом, стоявший в проходе.

– Галина Васильевна, – обратился к ней один из братьев-близнецов, – хотите мои сапоги? Они резиновые.

– Спасибо, – отказалась Галина.

– Вы не гордитесь, – настаивал брат, – сколько нам еще ехать? А сапоги теплые, на байке. Возьмите.

– Я не горжусь, – улыбнулась Коврова, – просто не хочу.

– Мне дай, – сварливо попросила гимнастка.

– На, – брат снял с себя сапоги.

Гимнастка надела их прямо на туфли.

В колонну по два, чтобы могли проехать автомобили, шли к фронту маршевые батальоны. Впереди, на плохо оседланных лошадях, реквизированных в разоренных придорожных деревнях, ехали командиры. Стали попадаться трофейные немецкие автомобили с наскоро замазанными опознавательными знаками и изготовленными на дощечках советскими армейскими номерами.

– Во! – обрадовался брат-близнец, поджавший под себя ноги в толстых вязанных носках. – Трофейные!

– Где? – встрепенулся его брат.

– Вот… темно-синий… – брат, отдавший сапоги, показал на большую легковую автомашину, поравнявшуюся с ними. Рядом с шофером гордо восседал капитан с черными чапаевскими усами, концы коих были заботливо закручены вверх.

– Большая! – завистливо оценил машину брат-чечеточник. – Человек семь свободно сядут.

– Да ну, – презрительно махнул рукой шофер автобуса, – она задницей по каждому бугорку шкрябать будет. На такой только по Тверской кататься. Подвеска низкая.

– Ездит же! – возразил брат-чечеточник.

– Ну, это до поры до времени… – радостно ухмыльнулся шофер, предвкушая, как трофейный автомобиль сядет где-нибудь на кардан.

– Долго еще? – страдальчески морщась, спросил баянист.

– Скоро, товарищи. Скоро уже! – подал голос «администратор» – незаметный человечек в странном полувоенном одеянии: на нем были командирская гимнастерка без знаков отличия и обычные темные брюки, завершавшиеся сандалиями. – Вот уже Толмачево проезжаем…

Автобус въехал на главную «улицу» совершенно сожженной деревни. Администратор остановил машину и побежал уточнять дорогу к сколоченному из обгоревших досок навесу, перед которым стояло несколько «эмок» – явный признак если не штаба, то, по крайней мере, командного пункта. Оставшиеся в автобусе артисты, пользуясь покоем, достали свертки с провизией и начали есть.

Галина смотрела в окно на женщин, вытаскивавших из-под обломков сожженного дома закопченную железную утварь: чайники, кастрюли, котел, сгоревшие часы-ходики. Все извлеченное с пепелища женщины складывали на бричку, запряженную лошадью, на которую не покусился бы не один интендант тыловой службы.

Дождь прекратился.

– Мы-то уже привыкли, – кивнул на копошащихся женщин подсевший к Галине на ящик с реквизитом брат, который презентовал гимнастке свои сапоги, – поначалу такого насмотрелись, а сейчас привыкли. Мы же на фронт с самого войны ездить начали. Такого насмотрелись! – повторил он. – И под бомбежками были. Ее осколками ранило… – он кивнул на кашляющую обезьяну, – вы, если что, у меня спрашивайте.

Галина не успела ответить. В автобус, хлюпая промокшими сандалиями, ворвался «администратор».

– Километров пять осталось до расположения! – сообщил он. – Трогай!

Автобус взревел мотором и медленно, буксуя в глубокой грязи, поехал.

Женщина-погорелица, которая только что извлекла погнутую крышку от бака, повернула голову на рев мотора и встретилась взглядом с Галиной, смотрящей на нее из окна автобуса.

За время войны и эвакуации она увидит много горя, но эту первую встречу с войной, этот взгляд и эту закопченную крышку от бака Галина запомнит на всю жизнь.

Кузов грузовика с опущенными бортами был сценой. На «сцене» на раскладных стульях уже сидели гитарист с баянистом. Оба были во фраках. Из автобуса, вплотную подогнанного к грузовику, вышла Галина и, поддерживаемая «администратором», взошла по деревянной лесенке на «сцену».

Взойдя, она расправила шлейф концертного платья, подняла голову и замерла от ужаса. На большой поляне перед грузовиком, прямо на земле, сидели, лежали, привалившись друг к другу, солдаты… Человек сто. Их только что, перед концертом, вывели из окопов.

Потом, после выступления, на офицерском банкете, Галине расскажут: почвы здесь глинистые. Во время дождя глина раскисает, а потом на солнце мгновенно сохнет, земля превращается в такы́р[86] и становится такой твердой, что ее и киркой не взять, а вся измазанная глиной одежда деревенеет и становится белой.

Это ей объяснят потом, а сейчас она увидела людей, чья одежда и кожа были покрыты белой твердой коростой. Они были похожи на прокаженных.

Музыканты заиграли вступление, и, очнувшись, Галина запела севшим от спазм голосом:

– Ах, если б только раз

Мне вас еще увидеть,

Ах, если б только раз, и два, и три,

А вы и не поймете на быстром самолете,

Как вас ожидала я до утренней зари…

Часть красноармейцев зааплодировала началу, узнав популярный тогда романс из Галиного фильма[87], – и Галина продолжала:

– Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!

Вот и улетели в дальний путь.

Вы когда вернетесь?

Я не знаю, скоро ли,

Только возвращайтесь… хоть когда-нибудь…

Но допеть до конца ей было сегодня не суждено… К поляне подъехала вереница камуфлированных легковых машин. Из первой вышел высокий генерал. Высокий по росту и по званию.

– Смирно-о-о! – заорал полковник, сидевший в первом ряду среди других командиров на разномастных поленьях. Красноармейцы зашевелились, вставая…

– Товарищ командующий! – начал докладывать подбежавший полковник.

– Что здесь происходит? – прервал его командующий.

– Концерт! – отрапортовал полковник.

– Кто разрешил вывести людей из окопов?

– Была телефонограмма[88] из политотдела армии. – Полковник продолжал держать руку у козырька фуражки, отдавая честь.

– Батальон вернуть на позиции. Вас я предупреждаю о неполном служебном соответствии, – приказал командующий.

– Была телефонограмма, товарищ командующий, – тихо возразил полковник.

Командующий посмотрел на свою свиту, как бы ожидая от нее помощи в обуздании строптивого полковника. Но, видимо, решил справиться сам, потому что, повернувшись, сказал:

– Вы, впрочем, можете остаться. Послушать концерт наедине.

Генерал равнодушно взглянул на «сцену» и пошел к блиндажу, у входа в который стоял часовой. Там был штаб дивизии. За командующим шла, посмеиваясь, его свита.

Полковник дождался, когда командующий вошел в блиндаж, повернулся к батальону и скомандовал:

– Все! Концерт окончен. По окопам!

– Первая рота за мной!

– Третье отделение ко мне!

– Рота, стройсь! – закричали младшие командиры, и войско потянулось на передовую.

– Тимошкин! – окликнул расстроенный полковник лейтенанта, который, судя по незамызганной одежде, служил по тыловой части. – Обустрой товарищей