Тысяча осеней Якоба де Зута - Дэвид Митчелл

— Значит, у нас нет никаких жалоб? Ни болей, ни кровотечений?

Ей кажется, что мир для него — одна, устроенная им, отменная шутка.

— Нет.

— Запор? Понос? Геморрой? Молочница? Мигрень?

— Сейчас я страдаю, — не может сдержаться Орито, — от лишения свободы.

Сузаку улыбается аколиту Чуаи и настоятельнице.

— Наши связи с миром внизу вяжут нас, как канаты. Разрежь их — и будешь так же счастлива, как дорогие сестры.

— Моих «дорогих сестер» вытащили из борделей и ярмарочных шоу уродцев, и, возможно, им здесь лучше. Я потеряла большее, а Эномото… — настоятельница Изу и аколит Чуаи вздрагивают от упоминания с таким яростным презрением имени настоятеля, — так и не встретился со мной с того времени, когда купил меня. И хватит… — Орито едва сдерживается, чтобы не наставить на него палец, как делают разгневанные голландцы, — потчевать меня вашими банальностями о судьбе и божественном балансе. Просто дайте мне мое «Утешение». Пожалуйста. Женщины хотят ужинать.

— Вряд ли подобает самой новой сестре, — начинает настоятельница, — обращаться…

Сузаку останавливает ее вежливым поднятием руки:

— Давайте выкажем ей небольшое снисхождение, настоятельница, даже если она этого недостойна. Упрямство чаще всего укрощается добротой, — монах наливает мутную жидкость в каменную чашку размером с наперсток.

«Видишь, как медленно он делает, — думает она, — чтобы усилить твою жажду».

Орито останавливает руку, схватившую чашку с протянутого ей подноса.

Отворачивается, чтобы рукав скрыл от всех вульгарный процесс питья.

— Как только тебя одарят, — обещает Сузаку, — у тебя сразу возникнет чувство, что твое место здесь.

«Никогда, — думает Орито, — никогда». Язык впитывает маслянистую жидкость…

…и кровь ускоряет бег, артерии расширяются, и блаженство разливается по ее суставам.

— Богиня не выбирала тебя, — говорит настоятельница Изу. — Ты выбрала Богиню.

Теплые снежинки планируют на кожу Орито, тают, что‑то шепча.

Каждый вечер докторская дочь хочет спросить Сузаку о составе «Утешения». Каждый вечер сдерживается. «Вопрос, — знает она, — вызовет разговор, а разговор — шаг к согласию со случившимся».

— Что хорошо для тела, — говорит Сузаку рту Орито, — то хорошо для души.

Ужин — это праздник в сравнении с завтраком. После краткого благодарения экономка Сацуки и сестры едят соевый творог, обвалянный в кунжутных семечках и обжаренный в масле с чесноком, маринованные баклажаны, сардины и белый рис. Даже самые надменные монахини вспоминают о своем бедняцком прошлом, когда могли только мечтать о такой еде, и наслаждаются каждым кусочком. Настоятельница ушла с учителем Сузаку на ужин к учителю Генму, поэтому настроение в Длинном зале спокойное и умиротворенное. Когда все съедено, а посуда и палочки вымыты, сестры курят трубки за столом, делятся историями, играют в маджонг, перечитывают — или просят кого‑нибудь перечитать — новогодние письма и слушают, как Хацуне играет на кото. Действие «Утешения» немного ослабевает с каждым вечером, замечает Орито. Она уходит, как всегда, не попрощавшись. «Подождем, пока ее одарят, — чувствует она мысли женщин. — Подождем, пока ее живот станет большим, как скала, и тогда ей понадобимся мы, чтобы помочь скрести, приносить и таскать».

Вернувшись в келью, Орито находит разожженный очаг. Яиои.

Неприязнь Умегае и враждебность Кагеро побуждают ее отвергнуть Дом.

«Но доброта Яиои, — боится она, — примирит ее со здешней жизнью…»

…и приблизит тот день, когда храм Ширануи станет ее домом.

«Кто знает, — гадает она, — а вдруг Яиои всего лишь выполняет приказ Генму?»

Орито, в смятении и дрожа от ледяного воздуха, обтирается куском материи.

Она ложится на бок под одеяла, глядя на огненный сад.

Ветки хурмы провисают от спелых фруктов. Они светятся в сумерках.

Ресница в небе вырастает в цаплю; неуклюжая птица опускается…

У нее зеленые глаза и красное оперение; Орито боится ее неловкого клюва.

Цапля говорит, конечно же, на голландском: «Ты прекрасна».

Орито не желает поощрять цаплю, не желает и прогонять.

Она — во дворе Дома сестер: слышит, как стонет Яиои. Сухие листья летят, как летучие мыши; летучие мыши летят, как сухие листья.

«Как мне убежать? — вопрос вслух. — Ворота закрыты».

«С каких пор, — надсмехается лунно-серый кот, — кошкам нужны ключи?»

«Нет времени, — раздражение переполняет ее, — для загадок».

«Сначала убеди их, — говорит кот, — что ты здесь всем довольна».

«Почему, — спрашивает она, — я вообще должна убеждать их в этой лживой довольности?»

«Потому что только тогда, — отвечает кот, — они перестанут следить за тобой».