Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

мать, уже старенькая и хворая, кормильца: закончил Васька Богаткин школу. А тот и не думал о работе: целыми днями возился с проводами и чадил паяльником. Тогда с досады мать определила лодыря мирским пастухом (прежний без меры был привередлив и получил отставку). С надеждой смотрели хозяйственные бабы на новичка: молодой, быстрый на ноги, неизбалованный. В то памятное утро вышел он на улицу с телефонными наушниками на голове. За спиной из рюкзака торчал медный прут — антенна. Бабы умилялись: пускай пастушок слушает радио, зато не будет, как прежний, отлынивать в непогодь, ссылаясь на грыжу, не будет лютовать над кроткой скотиной после похмелья… Часа через три Васька вернулся в деревню и объявил, что стадо разбежалось. Прежний пастух торжествовал. Три дня упивался унижением владельцев частной скотины, пока не вырядил более выгодные условия.

Дома Васька был слегка бит: пока ел, мать долбила его кулаком в спину, плача и жалуясь на свою судьбу.

Неудачной была и его вторая попытка устроиться на работу.

Случилось так, что к председателю, Петру Прохоровичу Богаткину, пришли сразу трое родичей.

Симон Богаткин доводился председателю троюродным дядей.

Симон уже который раз был уволен с конного двора из-за убыли лошадиного поголовья. Впрочем, невоздержание к спиртному тут тоже играло не последнюю роль.

Колхозный шофер Иван Шумов (родня со стороны жены Петра Прохоровича) имел неприятную встречу с автоинспектором. С машиной расставался тяжело, а потом тосковал по ней, как списанный на берег моряк по морским просторам.

Третьим был Васька Богаткин.

Председатель принял их в своем кабинете, усадил на мягкие стулья. Родичи слегка оробели от великолепия кабинета и с минуту почтительно молчали.

Петр Прохорович и виду не подал, что догадывается о причине прихода родни. Вежливо осведомился о здоровье престарелых представителей богаткинского рода, а потом минут десять запросто беседовал, хотя часто звонил телефон, а в дверях то и дело показывались нетерпеливые лица. Словом, показал, что для родни и дела могут подождать.

Стоило, однако, Симону заикнуться о том, что их привело сюда, как председатель прервал:

— Производственники! — сказал он. — Вы меня знаете, и я вас знаю.

— Правильно, Прохорыч, — согласился Симон. — И поскольку мы родня — ты нас не обидишь.

— Не обижу, — сказал председатель. — Где желаете работать?

— На ремонт ставь, поскольку и Иван, и Васька, и я к мастерству склонность имеем.

— Хорошо.

— Насчет всего прочего — не сомневайся, — душевно заключил бывший конюх.

Петр Прохорович почему-то не отослал их в контору, а повел по обширному двору мастерских.

В дальнем углу двора, в бурьяне, возвышалось сооружение, похожее на гигантскую клетку для зверей. Клетка была на колесах, которые почти целиком увязли в землю.

— Стогообразователь, — пояснил председатель. — Модная конструкция середины пятидесятых годов… Разобрать по винтику и доложить. Ясно?

— Ясно, — неуверенно откликнулись родичи, обескураженные крутым поворотом дела. Они не предполагали, что сегодня же приступят к работе.

— Инструмент пришлю. Валяйте.

Петр Прохорович ушел.

Симон оглядел сооружение, прикинул:

— Коней двадцать такую штуку потянут, только быстро умаются. Земля ее не держит — вот в чем вопрос.

Замечание Ивана Шумова было ближе к делу:

— Прохорыч — стерва. Такие ржавые болты отворачивают только на спор.

Васька ничего не сказал.

До обеда при великом старании отвернули с десяток болтов. От многих отступились: ключ проворачивался на стертых гранях.

У бывшего шофера уже назревало решение, о котором он осторожно намекнул:

— Братва, заработок здесь не предвидится.

— Прохорыч не обидит, — не очень уверенно возразил Симон.

В перерыв Васька не пошел домой, а стал бродить по мастерским. Видимо, в аккумуляторной, где приметил бутыль с серной кислотой, у него созрела мысль, как быстрее отвернуть болты.

Когда вернулись старшие родичи, он только помалкивал и загадочно улыбался.

Первым заметил Шумов.

— Васька, ты, часом, не помочился на болты?

— Не-е.

— Тогда отчего они отсырели и… — Шумов брезгливо сморщил нос, — попахивают? Симон, чуешь?

Бывший конюх только что удачно отвернул болт.

— А пускай. Если помогает, я этого добра с конного двора целое ведро принесу.

Шофер подозрительно посмотрел на младшего Богаткина.

— Говори, гад!

— Что я — дурак? — обиженно сказал Васька.

— Все равно не верю! Неси воды!

Парень принес воды, окатил ржавую балку.

— Чудак ты, Васька, — уже миролюбиво сказал Шумов. — И вообще вы с Симоном работнички аховые. Мы эту штуку до зимы не разберем… Между прочим, молокозаводу нужен слесарь…

Теперь он явно тяготился работой. Заметив изрядную прореху на рубахе Симона, вставил в нее палец, слегка потянул. Рубаха вместе с исподней податливо расползлась, обнажив тело.

— Пообносился ты, Симон, — пошутил Шумов.

Старший родич удивленно посмотрел на изъян, с яростью спросил:

— Обносился?! Эту рубаху я второй раз надел! Чего руки распустил?

Схватив за грудки бывшего шофера, оттолкнул от себя. И тотчас раскаялся: распорол тому куртку от воротника до пояса. Крякнул от неожиданности. Шумов только хмуро покачал головой.

— Злющий ты, Симон, как цепной пес. Шуток не понимаешь.

Старший Богаткин удрученно почесал затылок.

— Ну, как в настоящей драке! Вроде бы и не сильно я тебя…

Минут десять работали молча. Потом Симон с тревогой стал рассматривать оголившиеся колени.

— Это как понимать? И тело вроде бы свербит…

В мрачной догадке Иван Шумов потянул за полу своей куртки. Она расползлась, как мокрая бумага, обнажив незагорелое тело.

— Что же это, Ваня, а? Кожа-то держит? Ты тело попробуй…

— Сам пробуй! — в гневе сказал Шумов и огляделся. — Где он?!

Васька стоял уже поодаль, а услышав грозный вопрос, сорвался с места. От шофера он убегал легко, кружа около стогообразователя. Выскакивал наперерез Симон, но только хватал руками воздух.

Когда преследователи устали, присел неподалеку и Васька. Шумов пообещал:

— Все равно поймаю! И удавлю, как котенка!

Симон тоже исследовал свою одежду, с болезненным любопытством рвал податливую ткань. С изумлением заключил:

— Ни одна собака не могла бы так исшматовать… Как теперь на люди показываться? — Свирепо посмотрел на племянника. — Говори, собачий сын, отчего такое приключилось?

— Думал, ржавчину отъест, — тоскливо объяснил Васька.

Подошли председатель и аккумуляторщик Спицын.

— Ну, работнички, много ли наработали? — весело спросил Петр Прохорович.

Родичи молчали.

Спицын был занят своим делом: что-то искал поблизости. И нашел. Показал председателю пустую бутыль:

— Факт налицо: последнюю кислоту сперли. Машина Редькина будет стоять без аккумулятора. — Осторожно добавил: — Конечно, мое дело маленькое…

Петр Прохорович вздохнул. Спросил Симона:

— Товарищ Богаткин, какого черта?

Симон тяжело встал. Его истерзанный вид произвел сильное впечатление на председателя и аккумуляторщика.

— Никак подрались? — изумился председатель.

— Хуже, — прохрипел бывший конюх. Доверительно рассказал: — Прохорыч, я тридцать лет работал при конях. Один раз жеребец оторвал от моей новой сатиновой рубахи рукав… Но такого — не