Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

приволье сидели они под одной шинелью. Вместе с теплом от него исходил тогда густой запах махорки, пота, дешевого мыла — запах, в котором она чувствовала какую-то особенную, мужскую чистоту. Сильные руки его по-хозяйски, до боли цепко держали ее, словно в любой момент она могла вырваться и убежать. А она переживала восторг оттого, что была стиснута, придавлена и с замиранием сердца слушала, что теперь ее ждет после тревог и лишений долгой войны. «Научился я жить, Дуня, потому что всего навидался на свете. Все думал: только бы вернуться к тебе, а там я знаю, что делать!.. Все сделаем, все устроим! И себе, и детям нашим!..» Так он говорил. И верно: в первый год так принялся за работу в колхозе и дома, что совсем высох, почернел, оброс, — от ладного воина, каким вернулся, ничего не осталось… Только вдруг, словно надсадился, заболел. Может, действительно заболел, потому что засобирался к доктору в город… Ждала его долго. Не верилось: за тот год ни разу не сказал ей худого слова, а в сыне, казалось, души не чаял…

Поэтому и сейчас ждала, что расскажет Анисим о чем-то печальном и безысходном, что вынудило его тогда уйти. Отозвалась бы, поняла. А он… И если бы что-то осталось от той, первой, встречи, когда они сидели под одной шинелью. Дряхлый. Дрожащие руки прячет, словно боится ее тела…

— …А век короткий. Иные, однако, успевают пожить…

«О чем это он?» — прислушалась Евдокия, а в голове опять прошлое: «Вот и тогда заспешил. На другой же день раным-рано — в постели не могла удержать — схватил лопату. Воткнул ее на месте будущей землянки и со смехом сказал: «Для начала зароемся, Дуня, в землю. В глубокую оборону». Она тогда не спросила: «В оборону? От кого?» Зато сейчас спросила, громко, требовательно:

— И ты успел?

— Что? — не понял Анисим, потому что говорил уже о чем-то другом.

— Пожить.

— Что было, то было, — сбитый с мысли, не сразу ответил он.

А Евдокия неприятно удивилась своей недавней слабости, когда прижалась к груди Анисима.

— По делу приехал?

— О деле и говорю! — не скрыл досаду гость, поняв, что Евдокия почти не слушает его. — Ты вникай — и дело будет… Мечта у меня была: жить по-идейному. Ну… не забивать голову заботой о куске хлеба насущного, а чтобы она была свободной для всякой философии и скульптуры…

— Чего?

— По-интеллигентному, значит.

— Что-то по тебе неприметно.

— А ты не торопись. Я, что мог, сделал. Теперь речь о Матвее. Этой скульптурой занимался сынок одной моей знакомой. Ва-ажная дама! Стариной интересуется. А сынок ее, значит, — скульптурой. А почему?.. То-то!

— И ты туда же, за мадамой? — с издевкой спросила Евдокия.

— Она со мной не якшалась. Не по чину. Да мне это и не к чему!.. А если мой сын не хуже того жить может?

— Чудно́. — Но вспомнила Евдокия богатые подарки. — Денег что ли много нажил?

Анисим подумал. Решил, что настал момент сказать правду, неотразимей которой представить не мог.

— Тысчонок десять для сына есть.

Она, видно, не сразу сообразила. Даже привстала.

— Что?

— Что слышишь, — самодовольно усмехнулся гость. — Вот тебе и дело!

— Постой… — Она еще с трудом представляла названную сумму. — Мне, наверное, двух жизней не хватит, чтобы скопить столько. Страшно даже… Откуда?

— Деньги мои законные, Евдокия… Да не смотри на меня так! Не грабил, не воровал. О сыне пекусь.

— Откуда?

— Не утаю. — Анисим стал закуривать. Объяснил неохотно: — Специальность у меня по нынешним понятиям некрасивая, да я не брезглив, своим умом живу… Прослышу, к примеру, что у плохого хозяина старинная вещица имеется — книга древняя, иконка, из художества что-нибудь — я к нему. Иным все это хлам, иным — совсем наоборот: хорошие деньги платят. Церковным добром интересуюсь.

— Этим и пробиваешься?

— Этим… и прочим. Для Матвея живу… Вот и выходит: думал о вас.

Она помолчала, потом заключила с какой-то радостной уверенностью:

— Не возьмет он твоих денег!

— Глупая! Деньги всегда хозяина найдут, — убежденно сказал он и повторил: — Для сына живу.

— Мало радости ему от этого.

— Будет радость! Жизнь у него впереди. Поймет.

— Поймет ли?

— Поймет. Не сейчас — позднее поймет. Все кругом меняется, а человек тот же.

— Таких, как ты, не будет!

— То есть как? — Скорее тоска, а не удивление, послышалась в голосе Анисима. — Не поубивают же…

— Не будет!

— Пускай… — Спор его тяготил, выматывал. Запахнул полы плаща, зябко и отрешенно проговорил: — Зато сейчас мне ваш рай не к спеху.

— Вот ты какой, — прошептала Евдокия. — Таким, как ты, и конец войны был не к спеху.

— Вон куда хватила! На фронте я был.

— А кем стал? И сына моего хочешь…

— Все перепутала, все перевернула! — зло прервал Анисим. — А что тут не понять? На свете только я да сын. Никого больше нет!

Евдокия не столько поняла смысл последних слов, сколько угадала безысходную его тоску. И уже подкрадывалось к ней непрошеное сострадание.

— Врешь ты. Не из-за Матвея приехал. Завидуешь теперь людям… Нагреб денег, насытился ими, а душа высохла…

— Дура! — фальшиво рассмеялся Анисим. — Мог бы и не говорить!

— Лучше бы не говорил… лучше бы не приезжал, — печально сказала она.

Гость напряженно думал. Наверное, не заметил, как сказал вслух:

— Как же теперь?

— Уезжай. Не к добру ты здесь.

— Опомнись! — испуганно взмолился Анисим.

Твердо повторила Евдокия:

— Уезжай! Уезжай, пока беда не стряслась!

Он встал, привлек ее к себе.

— Ну, что ты на меня?.. Верно, тоскливо мне. Прости…

Она отвела его руки.

— Про Матвея забудь. Боюсь за него. — И уже деловито: — Пойдем в избу. Заберешь чемоданы-то.

— Сейчас?! — не веря, спросил он.

— Сейчас. Уезжай добром.

В землянке Анисим долго о чем-то думал. Евдокия молча ждала. Тогда он наполнил до краев стакан — в дрожащих руках водка выплескивалась через край — выпил, как воду. Бутылку засунул в карман.

— Вот что… Пускай вещи побудут здесь. Куда с ними ночью? А сам мешать не буду. Перебьюсь где-нибудь до утра… И ушел в темноту.

Евдокия потушила свет. Хотела снять новое платье, но на миг присела к столу, да так и не встала до утра. Наверное, задремала, потому что зябкий голос повторял и повторял у окна: «Дуня, вынеси стаканчик в последний раз»… Очнулась, вспомнила, как дрожали руки у Анисима, и теперь поняла причину его недуга. Не ответила. А он, несмотря на жажду, не решился постучать в окно, ушел. В Евдокии вновь шевельнулась жалость. Но прислушалась к ровному дыханию сына и твердо решила: больше не переступит их порога Анисим.

…И не переступил бы,