Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

— И на том спасибо! — Анисим (так звали отца) подошел, обнял сына, поцеловал в лоб. Пытался улыбнуться, но отвернулся и поднес платок к глазам. — Не помнишь ты меня! Схожи мы с тобой — вот что…

Поодаль уже стояли соседки. Замерли от нестерпимого любопытства. Анисим, наверное, многое успел от них узнать: не расспрашивал, не тянул минуты сыновнего замешательства, а ласково предложил:

— Иди, помойся. Успеем еще поговорить.

Матвей прошел в избу. Мылся долго: появление отца его тяготило, и он ждал мать. Только она знает, как поступить с непрошеным гостем.

Анисим неспокойно расхаживал по двору, но делал вид, что интересуется незатейливым хозяйством и только что-то более важное не позволяет ему сейчас заняться делом. Давно послал за Евдокией соседку.

Но вот пришла и хозяйка. Лишь мельком взглянула на Анисима, зато внимательно осмотрела прибранный двор. Может быть, по дороге не раз успела представить и пережить эту встречу, и теперь только чистый двор удивил ее.

Заметила и перевернутый камень у калитки и будто решила, что дальше идти нет надобности: устало опустилась на него.

Гость подошел не спеша. Сказал осторожно, деловито:

— Здравствуй, Евдокия. — Не ожидая ответа, участливо спросил: — Притомилась?

— Не на гулянке была, — просто ответила она.

Анисим понял: не покажет на дверь под горячую руку. Сдержанно улыбнулся:

— Отдохни, посиди… Узнал меня сын-то!

— Не диво… — Она посмотрела в сторону соседок: — Ольга!

Та подбежала с готовностью.

— Чего тебе, подружка?

— Неможется что-то. Картошки поджарь, что ли… Какой ни на есть, а гость.

— И не говори!

— Верка вчера пенсию получила. Скажи, чтоб за поллитрой сбегала… А то и две: уж и вы будьте.

— Нам бы и ни к чему, — не совсем искренно возразила вдова.

— Иди.

— Гражданочка! — остановил соседку гость и отвел в сторону. В руках у него появились деньги. Ольга вопросительно посмотрела на Евдокию, но та махнула рукой.

— Бери, чего там. Такой гость не в тягость.

Анисим заметно повеселел. Когда появился Матвей, причесанный, в новой рубахе, сказал ему:

— Пойдем, сын, соображать ужин. Я там прихватил кое-что. Пусть мать отдыхает.

И еще до того, как соседка вернулась с покупками, на столе было уже тесно от дорогих и редких закусок. Феня-повариха, видя это великолепие, бросила чистить картошку.

Собрались подруги Евдокии. Подивились угощению. Ольга выставила на стол купленную водку, а сверток с дешевой колбасой оставила в руках. Горько усмехнулась:

— Не по-нашему.

Женщины присели за стол, попробовали дорогого вина, закуски. Но потом, несмотря на уговоры Анисима, ни к чему не притрагивались.

Матвею очень хотелось есть, но и он лишь перекусил, хотя вино выпил.

Разговор не клеился. Больше говорил Анисим. Туманно и осторожно. И почему-то все время обращался к вдовам:

— Свое, родное — тянет. А судьба этого не разбирает, распоряжается человеком по-своему. Забросит куда-нибудь и не отпускает… А годы идут, и в сердце тоска…

Вдовы учтиво кивали. Гость оставался для них непонятным. Только заметив, как у него дрожали руки, терялись в догадках: от ранней ли старости это у него или от болезни? Наверное, не стали бы засиживаться, но медлили в ожидании одного важного дела.

И дождались.

Гость встал, отнес чемодан в угол, порылся в нем. Вернулся к столу, держа на вытянутых руках несколько целлофановых пакетов, в которых нежно голубели и розовели принадлежности дорогого женского белья.

Вдовы приглушенно ахнули.

— Тебе, Дуня, — скромно сказал гость.

Хозяйка растерянно встала. Покраснела, даже слегка поклонилась, принимая подарок. Держала пакеты в руках, не зная, что с ними делать, пока не взяла их Феня-повариха, и они пошли по грубым вдовьим рукам.

А гость достал из чемодана светлое шерстяное платье и воздушную лиловую косынку. И платье с поклоном приняла Евдокия.

— Надень, — потребовали подруги.

Евдокия вышла в сени, а когда появилась в новом платье, Анисим выставил перед ней белые остроносые туфли.

— Одел! С ног до головы одел! — одобрительно заговорили женщины.

Матвей неприятно удивился преображению матери: стала она маленькой и жалкой в непривычном одеянии. Красивое платье только подчеркивало острые лопатки, плоскую грудь, худую, с резкой границей загара, шею. Свитая на затылке небольшим комочком жиденькая коса торчала нелепо.

Оттого в первый миг все молчали, и только Феня уверенно сказала:

— Хорошо. В самую пору.

Хозяйка же была довольна и, улыбаясь, села за стол.

— Сыну — пока часы, — торжественно объявил Анисим, подавая Матвею маленькую коробочку и позолоченный браслет. — Костюм и прочее — после, поскольку не располагал размерами его фигуры.

— Очень правильно, — отозвались женщины.

Гость сел. Объяснил вдовам:

— Несколько лет копил. Во всем себе отказывал. Хотел, чтобы все было по-хорошему.

— Уж куда лучше…

Он показал было на разлитое по стаканам вино, но женщины, не сговариваясь, встали. Феня объявила:

— Теперь вам не до нас. Спасибо за угощение.

Соседки ушли.

Анисим вдруг сник. Вдовы некстати поспешили, бросили его в трудную минуту. Наверное, сейчас не следовало бы тянуться за стаканом, но ничего другого придумать не мог.

— За встречу, сынок.

Матвей выпил молча. Ему очень хотелось спать. Отец покачал головой:

— Пить, вижу, здоров.

Евдокия ласково погладила вихор сына.

— Где уж. Первый раз…

Стала готовить Матвею постель.

Анисим вынес на двор скамейку. Вернулся, накинул на плечи плащ.

— Поговорить, Дуня, надо… Прикройся чем-нибудь: свежо.

Темнело. За соседней землянкой слышался говор вдов. Около клуба репетировал духовой оркестр: нестройная мелодия обрывалась каждый раз на одном и том же месте. Пахло талым навозом и дымом.

Присели на скамейку. Анисим накрыл Евдокию полой плаща, обнял ее худые плечи.

Она заговорила о том, что ее тронуло, смягчило давнюю обиду:

— Думал, значит, о нас?.. Деньги-то копил.

— А как же, — отозвался Анисим. — Еще как думал!.. А насчет денег разговор особый… — Помолчал. — Вот что, Евдокия. Расскажу тебе все, а там суди сама…

Чувствуя, что услышит недоброе, она отстранилась, печально прошептала:

— Говори уж…

Он начал вполголоса, без запинки — видно, давно все продумал:

— Бросил я тогда тебя с сыном в самом бедственном положении. А в чем причина? Причина в том, что хотел жить по собственному разумению…

— Для себя, значит.

— Может, и для себя. Только это понимать надо. Ну, не бросил бы, а какой в том толк? Лишняя корка хлеба в доме? Жалость одна! Ушел — и точка. Вольным стал…

«Отчего он дрожит? И руки спрятал, потому что не может совладать с ними. Озяб, что ли? Переживает?» — думала Евдокия.

То, что сказал Анисим, не было для нее новостью, и мысли ее легко перенеслись почти на два десятка лет назад. На таком же сумеречном