Любовь в Сочи, мопс и белые ночи - Женя Онегина

Внизу шумела река. Со стороны большого дома раздавался хор голосов и смех, залаяли собаки.

Я поднялся на крыльцо домика Царевича и вежливо постучался. Даня открыл почти сразу. Окинул меня задумчивым взглядом, понимающе хмыкнул и сказал:

– Выдвигаемся через полчаса, Ремизов. Звонила Катька. Они уже идут к ГЭС.

Первой показалась байдарка Кати и Киреева. Подруга сидела на носу и ритмично работала веслом под какую-то залихватскую, явно пиратскую песню, которую горланил Сашка.

Следом за ними, на минимальном расстоянии шли на трехместной байдарке Аня, Ева и Михаил, который мужественно выдерживал заданный Катей темп. К моему удивлению, Ирина была в одном экипаже с Федором. И плыли они легко, практически расслабленно. Увидев меня, Ирина радостно помахала мне рукой. Тут-то я и осознал причину ее радости и все коварство Шараповой. Анатолий Федосеев шел во второй трехместной байдарке вместе с сыновьями. И я отлично знал, что ничто так не укрепляет любые отношения, как необходимость грести в одном направлении. И сейчас, наблюдая слаженную работу Федосеевых, я хотел верить, что у этих мальчишек все обязательно будет хорошо.

Последние ожидаемо шли Иван и Саша Петров. Петров выглядел немного угрюмым, зато Оленев сиял как начищенный медный таз, явно предвкушая встречу со мной.

Я окинул взглядом всю небольшую флотилию и довольно хмыкнул.

– Красиво плывут… – протянул Царевич. – Ну что, Свят, готов принять пост?

– Всегда готов! – бодро отрапортовал я и пошел к воде, чтобы помочь друзьям.

Спустя полчаса все байдарки были загружены в машину, и Ваня с Даниилом, махнув нам рукой, поехали к месту следующего старта. Парни отправились в деревню, Федосеевы к ГЭС, а Ева и Аня, воспользовавшись тем, что я остался один, устроили мне настоящий допрос.

– С вашей подругой все нормально, – повторил я уже наверное в сотый раз. Впереди наконец показалась наша машина, и я ускорил шаг. – Они с чудовищем прекрасно себя чувствуют. Спят на мягкой постели, едят оленину и сладкие калитки.

– Я разговаривала с Алисой, – призналась Ева. – И она сказала, что это ты не взял ее на маршрут!

– Я не взял, – согласился я. – Она устала. Ну согласитесь, что такие походы – это не для нее. Она правда устала, девчонки! И вообще Воланчик к ней привык, а больше там он никого не знает. Спросите у Царевича, он подтвердит!

Даня как раз шел нам навстречу, и я решил призвать друга на помощь.

– Что подтвердит? – спросил он, но тут же отвлекся на зазвонивший телефон, махнул нам рукой и отошел в сторону, отвечая на звонок.

Заметив, как друг помрачнел, я отправил девчонок к машине, а сам остался стоять рядом. На душе стало как-то тоскливо, и я понял, что сейчас произойдет за секунду до того, как Даня произнес:

– Звонил отец, Свят. Не мог до тебя дозвониться. Микаэла вернулась. И требует тебя.

Я на мгновение прикрыл глаза, со свистом вдохнул вдруг ставший слишком густым воздух, с усилием заставляя легкие раскрыться.

Передо мной снова блестел в утреннем солнце покрытый толстым слоем снега горный склон, гудел, взлетая, вертолет спасателей, и слова Царевича-старшего набатом звучали в моей голове:

– Она жива, Свят. Главное, она будет жить.

Часть вторая. Сочи

“Когда сердце спорит с разумом,

то последний редко оказывается победителем.”

Жюль Верн, “Дети капитана Гранта”

Глава первая

Почти два месяца спустя

Алиса

Мы были в дороге вторые сутки.

До Сочи оставалось еще часа три, не больше.

Отец уверенно вел машину по узкому, постоянно петляющему шоссе. Мама что-то слушала в наушниках, задумчиво глядя в окно.

Уже стемнело.

Мелкий спал.

Моему младшему брату Матвею только что исполнилось тринадцать лет, он был выше меня ростом, но я упрямо звала его мелким, каждый раз вызывая бурю подросткового негодования.

Сколько я себя помнила, вторую половину августа мы с семьей всегда проводили в Сочи. Бабушка с дедом, мамин младший брат Игорь с женой и детьми и мы. Традиционная неделя на побережье у самого моря и несколько дней в горах – вот такой семейный отдых.

Все были уже там, ждали только нас. Папа в начале лета приобрел новый автомобиль, по его словам – идеальный для путешествий семьей, и вместо перелета мы отправились в Сочи на машине. Я была не против. Тем более, что мне разрешили взять с собой все, что захочу, правда, ограничив это “хочу” двумя чемоданами. Но мне и этого было достаточно.

Я ждала встречи с морем как никогда, надеясь, что оно смоет без следа воспоминания о нескольких днях в Карелии.

Это в моем, а не в Анькином сердце, теперь зияла огромная дыра.

Ремизов в “Медвежий угол” не вернулся. Ни с группой, ни сам по себе. Даниил, хмурясь и избегая прямого взгляда, сообщил, что Святослава срочно вызвал его, Дани, отец по каким-то важным и срочным делам.

Я вежливо слушала его сбивчивые объяснения и кивала, а внутри разливалась холодная липкая тоска.

У меня не осталось ничего. Ни номера телефона, ни записки.

Только несколько общих фото со сплава, сделанных Ваней, и еще одно – контрабандное, авторства Аньки. На нем мы со Святом сидим у костра, совсем рядом.

Но не вместе.

– Хочешь, я достану тебе его номер, – предложила Ева, как только узнала, что случилось.

Я все рассказала девчонкам, когда мы вернулись в Москву. Позвала их к себе и во всем призналась.

– Не нужно, – отказалась я. – Если бы он хотел, он бы вернулся ко мне. Передал через Даню номер. Или позвонил бы сам. Но он не захотел, Ева! – Голос все-таки сорвался.

– Он обещал тебе что-нибудь? – тихо спросила Аня.

– Нет, ничего.

– Вы… – начала Ева и, покраснев, замолчала.

– Нет, – я покачала головой и призналась: – Между нами ничего не было. Ничего.

– Тебе обидно, да? – Аня всегда все понимала правильно.

– Ага, – ответила я и наконец разрыдалась.

Я разрешила себе плакать целую ночь. Лить горькие слезы по несостоявшейся первой любви, страдать из-за собственной глупости и жалеть себя, но едва рассвело, я поднялась с кровати, умылась ледяной водой и пообещала себе больше никогда не вспоминать Святослава Ремизова.

С тех пор прошло почти два месяца, и до сих пор мне удавалось почти невозможное. Я вычеркнула из своей жизни карельский лес, реку и парня, у которого в верхней губе блестело тонкое колечко.

Но сейчас я приближалась к городу, в котором он жил, и глупое сердце тревожно