Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

Тогда он накричал на жену. Та, послушно склонившись, слушала его ругань и горькие упреки, которые сводились к одному: «И подкинул же бог мне из монастыря порченую».

Жена уходила на кухню и там долго и тихо плакала.

Быков женился случайно, еще в те далекие годы, когда закрывались монастыри и по уральским деревням оседали бродячие божьи люди, монахи и монахини.

Аннушка, а по церковному Иоанна, красивая, тонкая, с бледным лицом послушница, ходила по селам с игуменьей просить «христа ради». Годы были голодные, неурожайные, и тучная, начавшая тощать игуменья подсылала Аннушку к зажиточным мужикам.

Кроткая и богобоязненная, она слушалась наставницу, утешая себя ее словами, что это «божье дело. Бог терпел и нам велел…»

И она терпела.

Игуменью, еще молодую, белотелую и дородную, однажды ночью изнасиловали пьяные мужики, и она умерла, не забыв перекреститься, а Аннушка успела убежать в лес и спрятаться в свежем стожке.

Здесь и застал ее спящей Иван Быков, прибывший на покос.

Он долго косил лесные травы и все посматривал краем глаза на стожок, у которого сидела Аннушка, доверчиво и удивленно разглядывая статного юнца с желтыми кудрями. «Вот ведь, не как все, не охальничает», — с уважением подумала она, а когда Иван кончил покос и несмело предложил ей поесть, она вдруг разрыдалась.

Он сидел рядом с ней, жевал хлеб и давился, не зная, как утешать, и все смотрел на ее голые ноги, видные из-под разорванной юбки. Часто краснел, и все же не мог унять нервно подрагивающих губ, прерывистого дыхания. Тело наполнилось какой-то сладкой дрожью, голова закружилась, и он уткнулся ей в колени и стал целовать ее ноги, зажмурившись.

Домой он не вернулся. Всю ночь они пролежали в стожке, тесно прижавшись друг к другу. Она была страстной и ненасытной, и Иван решил, что ни на какой из сельских невест он не женится, а только на Аннушке.

Утром он привел ее в дом пред хмурые очи тятеньки и попросил их благословить.

— Что-о-о?! — взревел отец. — Потаскуху в дом, монастырскую прости-господи! Да ты знаешь, что я сам… Хм, хм… — он поперхнулся и, захлебываясь, багровый и страшный, раскрыл кулаком дубовую дверь. — С глаз долой! Вон из моего дома оба!

Мать догнала за селом и вручила Ивану узел, в котором были его сапоги, новая пара — пиджак и брюки, кофта и юбка для Аннушки, сало, хлеб и комок смятых рублей в чулке.

Из самого Троицка Иван и Иоанна пошли куда глаза глядят. В мир или по миру — им было все равно.

Оба были молоды, и оба не могли насмотреться друг на друга. Дороги, леса, пашни, синее небо, новые деревни и рабочие поселки — все это жадно вбирал в свою душу Иван Быков, грозил в сторону своего села кулаком и был уверен, что он своего добьется, сам станет хозяином.

Радостью и утехой в пути была для него Аннушка.

При ночевках, при отдыхе она всегда просительно протягивала к нему руки, закрывала глаза и звала: «Иди ко мне», такая красивая, послушная ласковая.

Иван работал, подолгу останавливаясь на рудниках, на товарных станциях, в городах, — копил деньги.

И когда уже прибыл в Железногорск, перебрал множество разных профессий, стал сталеваром, заимел дочь, построил дом, ему показалось, что он своего добился, но все ему было мало — оглядывался на других и часто ловил себя на мысли, что не так живет, без радости и полного счастья.

— Идем в сад, — строго сказал он жене.

Белые майские яблони… Кругом зелено, теплынь от солнечных желтых лучей, а яблони дрожат, и чуть розоватое пушистое цветение их — словно снег, который не успел растаять. Неба над ними не заметно.

Быков ступал сапогами по мягкой, взрыхленной земле, стучал ножницами по колену.

Он подходил к яблонькам как хозяин, не замечал, что раздвигает плечами нежные веточки, и, хмуро прищурившись, выискивал старые не расцветшие ветки. Ножницы его, тяжелые и заржавленные, лязгали, и когда старая откусанная ветка хрустела и падала вниз, он по привычке отбрасывал ее ногой в сторону.

Крякал, оглядываясь на жену, наблюдал, как она берет ветку неторопливо усталыми, но ловкими руками, пригибаясь, будто кланялась земле.

И снова он шел меж яблонь, и снова лязгал ножницами. Он даже не пожалел, когда неосторожно отхватил железом тонкую белую веселую веточку.

Только дождь, внезапно нахлынувший, загнал Быкова и его жену в дом.

А белые душистые майские яблони распушились еще больше, и их чуть розоватые лепестки стали голубыми, и на каждом лепестке дрожало по капле.

Быков из-под навеса над крыльцом оглядел свой сад, в котором еще много хранилось мертвых веток, сарай, где давно перемешалась живность: корова, свиньи, куры. У каждой живности свое отгороженное место.

Жена его, скрестив иссохшие от вечной работы руки на груди, стояла у притолоки двери, устало наклонив голову и грустно поглядывая в небо.

Опять молитва! Опять пресвятая богородица! И это в его доме, в семье передового сталевара! Сколько раз доказывал жене, что бога не может быть, что пора кончать монастырские привычки, но икону Николая угодника не снимал в спальне над кроватью жены, хотя и грозился это сделать.

Пусть тешится баба. Зато послушная, как прислуга в доме.

Дождь перестал. Тучи ушли куда-то или растаяли в небе, и вот оно, высокое-высокое, чистое и голубое, раскинулось над городом, над заводским прудом, над священной рудной горой, изгрызанной экскаваторами, которая поднималась к небу разноцветными ступеньками-карьерами. Солнце било в них густыми лучами, и эти полосы-ступеньки казались выплавленными из красной меди. Оттуда, будто ступая по ним, выбросилась в небо чудо-радуга, как арка из цветов, соединяя берега Урала — левый и правый.

Быкову почудилось, что радуга шагнула в его яблони. И правда, над пышными белыми ветками, во влажном воздухе искрились желтые, синие, розовые бусинки.

— Пошли! — приказал жене Быков.

И снова хрустели ветки, снова лязгали ножницы, и снова тяжелые, облепленные грязью сапоги Быкова топтали давно оттаявшую землю, готовую, как он любил выражаться, рождать для него «всякую овощ».

И снова нудный для обоих каждодневный разговор.

— Клавдия спит или опять читает?

— Спит. Ей в ночную смену.

Падают ветки к ногам. Лязгают ножницы.

— Та-ак! — тянет Быков и утирает рукавом капли, скатившиеся с лепестков ему на лицо. — Лаборантка! Строптива уж очень. У других дочери как дочери. И родителей чтут, и к замужеству готовятся.

— Да куда ей спешить. Она