Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

и тяжело тебе об этом писать, но я бы никогда своего тестя не назначил мастером. К моим советам он не прислушивается и очень уж высоко себя ставит. Никогда я не считал его хорошим сталеваром, потому что живет он на иждивении ума начальства и только исполняет все, что ему прикажут. Не прошло и трех дней, как он сжег свод на седьмой печи. Я когда узнал об этом, аж похолодел. С Быковым я здорово поругался и просил Мозгового не доверять ему печей. Но Быков как-то выкрутился… Ну, да хватит об этом, а только не люблю я этого человека, не верю ему и вижу его насквозь…»

Дождь перестал, и Павел Михеевич раскрыл окно, чтоб подышать. Из сада пахнуло свежестью. Он взял рукой большую черемуховую ветку, стряхнул с нее капли и вспомнил, как однажды накричал на Виктора, когда тот приладил на черемухе скворечню, но когда узнал, что в дерево не вбито ни одного гвоздя, разрешил. Птицы любили черемуху. Они прилетали и улетали, разные, вроде командировочных в гостиницу. Вот и Виктор прилетал домой в отпуска и улетал обратно. А сейчас, видно, загордился, ученым стал и забыл свою скворечню…

«…Дома у нас пока все хорошо. Живы и здоровы. Юлька, твоя любимица, сдает экзамены. Татьяна собирается опять уходить к своему мужу — он ее зовет обратно. Василий в Копейске шахтерит. Еще не женился. Ну, а Никитка совсем стал молодцом, подрос, выправился. Что-то ты забыл нас совсем и долго не пишешь писем. Я знаю, что ты очень занят, но вот месяц прошел, как ты защитил свою диссертацию, а о тебе ни слуху ни духу.

Мы с матерью стареем понемногу и ждем тебя домой насовсем. Ну, а если ты вдруг получил какое назначение да в другое место, то приезжай хотя бы в отпуск. Видел Клавдию. Она умница, ждет тебя, не дождется. Что-то и ей ты перестал писать письма… Дело твое, конечно, а только любит она тебя и, ожидая, мается. Со своей стороны скажу, что лучше девушки тебе не найти…»

Павел Михеевич закрыл окно, зачеркнул последнюю строку, подумав, что не вправе что-либо советовать со своей стороны по этому щекотливому вопросу, потом приписал приветы. На душе сразу стало легче.

VI

…В доме Быковых был заведен порядок: стучать друг другу в двери, когда нужно что-то узнать, увидеться.

Клавдия этого не любила, особенно когда читала. Сегодня она читала пухлый том учебника Металлургиздата «Ферросплавы», и ее злили просительные стуки пальцами в дверь. Вот и сейчас стук. Не ответила, только подумала: «Ах, забыла закрыть на ключ!».

Но двери с шумом распахнулись, и вошел в комнату отец. Иван Сидорович загадочно улыбнулся и спрятал руки за спину.

— Да, дочка… Отца встречаешь неважно. А он тебе радость принес.

— Извини, отец. Я читала.

Клавдия подумала о радости, которую принес ей отец, но она еще не знала, что это за радость, потому что радостей для нее в родном доме было мало.

Быков сделал строгое лицо и официально сообщил:

— Тебе пришла телеграмма от Виктора Зарубина.

«Ох, наконец-то!» — вздохнула Клавдия и протянула руку:

— Дайте мне прочесть.

— Прочти.

Телеграмма легла на стол и сразу же расклеилась. Быков почесал затылок и заглянул в глаза дочери.

— Как вам не стыдно?! Прочли?!

Хлебный жеваный мякиш отклеился от слова «люблю». Клавдия сжала кулаки. Книга о ферросплавах лежала у нее перед глазами и рядом с этим пухлым томом — сиротливо развернутая телеграмма.

Буквы и цифры книги и телеграмма смешались то ли от гневных, то ли от радостных слез.

Виктор сообщал число приезда, номер поезда, вагона, купе, просил встретить, и почему-то два раза телеграфистки отстучали «целую».

— Прости, дочь. Мы с матерью прочитали. Поспешишь на вокзал-то?

Клавдия устало опустилась на стул.

— Не ваше дело.

— Ох, и в кого ты такая уродилась?

— Я, может быть, и не пойду встречать.

Быков заходил из угла в угол, сердит и груб.

— Это как же не пойдешь встречать?! Вы с ним, почитай, с детства друзья, на одной парте сидели. Встретить надо. Как-никак, инженер он! Девка ты в соках, о замужестве подумать бы надо.

Клавдия встала, подошла к двери, не сдержалась — показала рукой за порог.

— Уходите! Вы не радость мне принесли, а счастье… только грязными руками.

И громко распахнула дверь перед растерявшимся Быковым.

Когда Клавдия оделась в лучшее платье и выбежала в коридор, держа телеграмму в руках, то услышала разговор на кухне отца с матерью.

Мать вздохнула:

— Слава богу! Сейчас побежит навстречу своему счастью.

Отец поддакнул:

— Давно пора. Успеет ли?

Мать воскликнула:

— Успеет! Счастье и бог дает, и человек. Бог один, а люди разные. Успеет… к счастью от человека.

Клавдия усмехнулась и заспешила к Зарубиным.

* * *

Павел Михеевич сидел у раскрытого окна, смотрел на черемуховые повядшие ветви и слушал садовую тишину. В ней были свои звуки: треск, напоминающий шуршание веток, цвиньканье не то птички, не то кузнечика, шлепки, будто первые тяжелые капли дождя застучали по лопухам, шум зеленой холодной травы от ветра и даже царапанье кошки по сухому стволу.

Желтая от солнца гора лобастой вершиной уходила высоко в небо, под горой пылили коровы, звеня боталами, кричали мальчишки, за садом кто-то шел к водоколонке и скрипел пустыми ведрами. И там тишина, и там свои звуки. В доме тоже тишина, но она была неслышной, глухой, мягкой, будто вата, только надоедливые часы отсчитывали секунды, да, опережая секунды, гулко торопилось куда-то сердце…

Павел Михеевич вдруг заметил себе, что ему почему-то всегда холодно — и в доме и на улице.

Многие годы работы в горячих цехах его будто раскалили, и раньше, если к нему прикоснешься, становилось жарко ладони. А теперь он не чувствует уже за собой жары обжигающей печи, и тепло уходит с каждым днем…

Он был так благодарен Клавдии, которая прибежала к нему с телеграммой, запыхавшаяся, счастливая, и обнимала всех и целовала. А потом ушла на вокзал ждать поезда. Поезд пришел, Виктор приехал, а Клавдии на перроне не оказалось.

Виктор спросил:

— Где Клава?

Но никто не мог ему ответить. Только Павел Михеевич заметил за ветками привокзальной акации ее внимательно-радостное лицо, да не стал говорить сыну об этом. Решил, что не вправе вмешиваться — у молодых своя жизнь. Кто знает, почему она не встречала его на перроне?!

Павел Михеевич прошел в сад и сел на свою заветную скамеечку под черемухой. Он ждал, пока сын