Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

— А ей, вишь, не по нраву наши порядки, наше житье-бытье, — перебил ее Быков. — Хм! На свои трудовые все куплено. Обед ей, между прочим, каждый день подавай…

— Да что уж ты, отец, на Клавушку так…

— Цыц! — Быков обернулся и крепко сжал ножницы в пальцах. Побагровели пальцы.

— Институт, что ж… я не прочь. Это вроде верного приданого. А только боюсь я, как бы не засиделась в девках в институте своем. Трудно сейчас замуж выдавать да женить. А надо бы ей об этом подумать. Не больно уж красива, а гонору хоть отбавляй. Тьфу!

— Придет срок, придет.

— Срок-то придет, да жених к другой уйдет! — Быков рассмеялся удачной шутке, и он уже мысленно решил повторить ее своей дочери Клавдии.

— Говорят, Виктор Зарубин скоро приедет. Большим инженером стал.

Быков крякнул и в душе рассердился на жену. Он и сам знал об этом, знал, что Клавдия переписывается с ним и ждет его, рассердился, но не подал виду, а только басом, глухо пробормотал:

— Мало ли вокруг инженеров сейчас. Любого выбирай.

V

Домой Павел Михеевич вернулся поздно и на вопрос жены, где он так долго пропадал, только рукой махнул.

Перед глазами все еще стояла Клавдия. И зачем он потащился к Быковым? Узнать, нет ли от Виктора писем… Конечно, если он домой писем не шлет, то невесте-то хоть весточку о себе да обязан прислать.

Сейчас Павел Михеевич ругал себя за этот шаг, ругал за то, что зря только растревожил Клавдию. И так она ждет его долго, ждет только его. Себя бережет. Любит верно.

Ему было стыдно спрашивать ее о письмах. Он извинился перед ней, и когда она сказала ему, что раньше Виктор писал все хорошие письма, а тут вдруг замолчал, видно, забыл, видно, другая там приглянулась, — Павел Михеевич заметил, как дрогнули ее плечи, потемнели глаза и она отвернулась. Он испугался, что вот Клава сейчас заплачет и ему трудно будет найти слов, чтоб ее утешить.

— Пойдем, Клава, к нам. Давно не гостила, — предложил он, — в доме-то все по тебе соскучились.

— Ой, не могу, Павел Михеевич. Некогда. Я ведь в заочный институт собираюсь. Каждый день у нас консультации.

— Ну, что ж, это дело, — одобрил Зарубин, радуясь, что разговор перешел на другую тему. — Не тяжело тебе будет? Дома еще, наверное, работы уйма.

— Нет, не тяжело. А дома я почти и не бываю, только сплю.

Ему было приятно, что Клавдия взяла его под руку, когда они вышли на улицу, и стала рассказывать про сон, который она видела, про Виктора. Будто он уже приехал, и вот они все вместе. А еще приятнее было ему, что она ни словом не обмолвилась о его здоровье.

— Приедет. Должен приехать! — подбодрил Клавдию Зарубин и высказал предположение, что задержка сына вызвана служебными делами. — Не горюй. Свадьба не за горами. Не забывай нас, коли что. И мы… известим.

Клавдия благодарно посмотрела на Павла Михеевича, и они расстались. Когда она села в трамвай и уехала в свой институт на консультацию, Зарубин ощутил какую-то пустоту, слабость, будто что-то теплое и хорошее растаяло на душе и пропало.

И он вспомнил о Быкове, вспомнил слова Клавдии, что отец ей «все уши прожужжал о замужестве»… В сердце неприятно кольнуло холодом Стало обидно за сына, что за его спиной Клавдию кто-то может посватать. Да и Виктор хорош, набрал в рот воды. Такую девушку упустить, умную, душевную, красивую… Всю жизнь будешь жалеть-каяться.

А Быков тоже — отец! Знает ведь, что молодые любят друг дружку, ну и не мешал бы… Оно, конечно, свое дитя ближе к сердцу, вот и старается сбыть с рук — осчастливить повыгоднее. Тьфу! А еще прицепился с угощением, сватом называл! Ханжа! Стал расспрашивать о здоровье и скоро ли «наш мастер выйдет на работушку».

Павел Михеевич сдержался, чтоб не ответить резкостью, все-таки он был в чужом доме и вроде в гостях, но пить отказался. Ему не терпелось скорее отвязаться от назойливых приставаний старшего сталевара.

Выручила Клавдия.

* * *

Через два дня вечером Павел Михеевич сел за стол к окну, в котором видна была черемуха, включил настольную лампу и стал писать письмо сыну.

«Дорогой сынок Витенька! Сегодня у меня нехорошо на душе, и вот я решил написать тебе об этом. Не знаю, застанет ли тебя это письмо, а только должен я тебе сообщить некоторые наши новости…»

Павел Михеевич остановился, раздумывая, с какой новости начать, и стал мысленно перебирать все события, которые произошли со времени последнего письма от Виктора.

За окном стало темно, по стеклу поползли белые дорожки дождевых капель, черный ствол черемухи поголубел, и было слышно, как шлепают капли по листьям, а листья шуршат успокаивающе, дремотно, и ни о чем не хочется думать.

«…Случилось, сынок, со мной несчастье. Ты не пугайся, ничего особенного нету. Просто сердце мое оказалось больным, и теперь на горячей работе находиться мне нельзя. Так сказал наш врач Родионов. Уж я и спорил с ним и ругался… А ты сам можешь себе представить, как тяжело мне было согласиться… Да и не шутка сказать — порок сердца! Прицепили мне на сердце его, как медаль. Был я и у нашего директора. Говорил с ним. А он и слушать не захотел, чтобы я остался в мартеновском цеху. Подлечись, говорит, отдохни, тогда посмотрим. А сейчас, говорит, не имеем права тобою рисковать. Я и с ним поругался. Обидно мне стало, будто я оказался самым последним, а еще хуже — никому не нужным в металлургии… Ну, и погорячился: мол, ноги моей больше на заводе не будет, и взял расчет. Конечно, было немного приятно, что директор подвез меня на машине домой и вручил мне почетный постоянный пропуск на завод, но сейчас вот я все время почти дома и нету дел. В общем, на пенсии…»

Ветки черемухи терлись о стекло, листья ершились от ветра, а дождь барабанил по ним, и с веток стекала вода. Она шелестела в траве, журчаще плыла по дорожке мимо цветника и скапливалась в лужу около садовой скамеечки.

«…На завод я захаживаю, потому что не могу сидеть дома сложа руки, прихожу в мартеновский цех, к Трофиму Ивановичу Мозговому, ты его помнишь. Наблюдаю за плавками, иногда даю советы. Между прочим, на моем месте сейчас пока Быков, твой будущий тесть. Ох, сынок, хоть