Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

Меня подташнивает.

Брэнди хочет знать все о «Ретрофите», пока Майкл готовит на кухне ужин (чана масала, пахнет изумительно). Я сижу, сложив руки, за пластмассовым столом в столовой вместе с его мамой и рассказываю, как я пришла к написанию рекламных текстов, а Брэнди так сильно облокачивается на стол, что я боюсь, как бы она его не сломала. По ее виду кажется, будто я интересный человек, определенно интереснее, чем того заслуживаю.

– Знаешь, я работала в сфере моды, – говорит она. – Майкл тебе рассказывал?

Я качаю головой. Она говорит так легкомысленно, так свободно, что кажется намного моложе. «В чем они с Майклом похожи: носы, скулы. В чем отличаются: у Майкла кожа более оливковая, у нее же пухлее губы».

– Я работала в Нью-Йорке в середине девяностых, – говорит она. – Переехала туда из Кентукки. – Она встает, распахивает окно и показывает мне свой вейп. – Не против, если я покурю?

– Без проблем, – говорю я.

Она выдувает струйку в окно. Ароматизатор манго окутывает меня со всех сторон.

– Ага, я работала стажером в Sassy, – продолжает она. – Ты молода. Наверное, и не слышала никогда о Sassy.

– Не-а.

– Это журнал для подростков, его выпускали задолго до твоего рождения. Меня взяли на работу за несколько месяцев до его закрытия. Я хотела писать о моде.

– А где вы работали после этого?

– После этого я встретила таксиста, влюбилась, залетела, родила Джоши и устроилась делать медицинские расшифровки. Потом я бросила мужа – он был абьюзивным мудаком, уж прости за выражение, – и переехала в Калифорнию. Там я встретила Амира и родила Майки.

У меня голова идет кругом. Джоши. Майки. Брэнди прямо как фонтан. Она выплескивает информацию – важную информацию – слишком быстро и открыто, чтобы мой мозг поспевал за ней. Все это нужно обязательно записать позже.

– Я многие годы мечтала вернуться в Нью-Йорк и поступить в школу моды, – говорит она. – Но мой первый муж был такой мразью, понимаешь. Таким дерьмом. До сих пор не могу без содрогания смотреть на желтые такси.

От этого замечания чуть не вздрагиваю уже я.

– Боже, мне так жаль, – говорю я.

– Но, блин, как я люблю Нью-Йорк, – говорит она, будто ходячая курящая сувенирная футболка. Она закрывает окно и снова садится рядом. – Так ты училась вместе с Майки в старшей школе?

– Ага, – говорю я.

– Вы двое… были тогда друзьями?

– Нет, увы.

– А ты знала Джоши? – спрашивает она, глядя на меня ясными глазами, но в дрожи ее голоса я слышу предвестник слез.

– Не знала.

– А… – Она кивает, будто ее это огорчает.

– Хотелось бы мне знать.

Я не лгу, но меня шокирует собственная смелость, побудившая произнести это вслух. На мгновение повисает тишина. На кухне Майкл слушает Slayer, визжат гитары, и я слышу звон тарелок и столовых приборов.

Брэнди вытирает глаза, хотя те сухие.

– Хотелось бы мне, чтоб весь мир его знал – хотя бы с лучшей стороны.

Она встает, идет на кухню и возвращается с пивом. Майкл идет за ней со стопкой тарелок, салфеток и вилок и начинает накрывать на стол. Он уходит за едой. Брэнди пьет пиво.

– Хотелось бы мне, чтобы к нему не было такого пристального внимания, к Джоши, – сдавленно говорит она, будто с трудом сдерживает ярость. Мне кажется, будто пиво глоток за глотком медленно гасит в ней этот огонь.

– Наверное, – говорю я.

Я не знаю, к чему это «наверное», что вообще сказать и как мы дошли до этого разговора.

– То, что с ним случилось, это эпидемия, – настойчиво говорит она. – Да, он совершил преступление. Но он также жертва эпидемии.

– Эпидемии чего?..

– Соцсетей, – говорит она. – Я пытаюсь уговорить адвокатов выдвинуть иски против тех групп хейтеров в интернете. Мальчики не просто так становятся радикалами, знаешь ли.

– О нет, только не это, – говорит Майкл, входя с двумя тарелками. Он ставит их на стол. – Что угодно, только не это.

– А почему они должны уйти безнаказанными? – спрашивает она, накладывая нам еду.

– Потому что люди сами ответственны за свои поступки, – бормочет он. – Ладно, хватит об этом. Я бы лучше послушал твои модные идеи, ма. Ты же хотела рассказать Бетти про свою идею с сумочкой, помнишь?

– Сумочки меня больше не волнуют, – тихо говорит она, уставившись в тарелку.

– У мамы возникла идея сделать сумочку, которая трансформируется в средство защиты, – говорит Майкл. – Чтобы женщины чувствовали себя в большей безопасности.

Брэнди встает, и ее стул издает мучительный скребущий звук. Она идет на кухню, берет еще одну банку пива – вторую она выпила почти залпом – и свой вейп.

– Было приятно познакомиться с тобой, Бетти. – Сложив пухлые руки в жесте «намасте», она выходит из комнаты.

Это ужасно неловко, и я уверена, что совершила ошибку, приехав сюда, и что Майкл втайне со мной согласен. Но когда я поднимаю глаза и смотрю на него, он наслаждается едой и ухмыляется мне, будто это не у его мамы только что случился странный сбой настроения после разговора со мной о мертвом сыне и не она сбежала из гостиной. Как будто в этой комнате изначально были только мы.

– Я же говорил, что с моей мамой тяжело, – говорит он.

– Ну, она через многое прошла.

– С ней всегда было тяжело, даже до всего этого. – Он дует на вилку с помидором и нутом. – Я очень хочу, чтобы у нее все было хорошо.

– Так она не работает?

– Она на инвалидности. Депрессия, фибромиалгия. Она почти не выходит из дома.

– У нас с тобой есть кое-что общее, – говорю я ему.

– Вот почему ты мне так нравишься, – он продолжает есть. – Как друг, – добавляет он с полным ртом.

– Конечно. – Я делаю паузу. Я не могу понять, шутит он или нет. И сама не знаю, шучу ли. – Не могу поверить, что ты такой… жизнерадостный после всего случившегося.

– Не могу поверить, что ты не ешь мою еду.

Я помешиваю еду в тарелке, затем беру кусочек и дую на него, как он.

– Другого пути нет, если честно, – говорит Майкл. – Улыбка – это клей, который удерживает меня целым.

– Ты всегда был таким?

Он задумывается:

– Да, наверное, всегда.

– Что-то не припомню, чтобы ты часто улыбался на совместных уроках.

– Это же был первый урок. Слишком рано для улыбок. И не притворяйся, что вообще замечала мое существование.

– Ты тоже меня не замечал.

– Ты понятия не имеешь, что я замечаю.

Он отличный повар,