Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

– Что такое? – спросила моя мама. – Ты поссорилась с Зои?

– Нет, у нас все хорошо. Она типа теперь настоящая воинствующая феминистка и одержима тобой. Все в порядке.

Мама застывает на месте, держа руку над китайской едой:

– Зои увлечена важным делом, и я думаю, что это замечательно. Ты не веришь в необходимость разрушения патриархальной системы? Ты не веришь, что нужно бросить вызов культуре, которая потакает насилию над женщинами?

– Конечно верю, но неужели мы должны говорить об этом постоянно?

– Шутишь, что ли? Как часто ты участвуешь в дискуссиях о политике?

– Не часто, потому что, честно говоря, меня заколебало постоянно слушать о ней вокруг себя, – говорю я ей. – Без обид.

– Окей, Бетс, продолжай затыкать уши и напевать: «Обожаю моду, ла-ла-ла». Уверена, это изменит мир.

Это словно пощечина. Меня так задевает ее замечание, что я отворачиваюсь и достаю тарелки, делая вид, что занята.

– Зои должна невероятно гордиться собой, – продолжает она, распаковывая еду. – Она переехала на другой конец страны, учится в потрясающем колледже и даже организовала акцию протеста в своем общежитии – ты слышала об этом?

Я ставлю тарелки на стол:

– Может, если бы я была из семьи, которая может позволить отправить меня в колледж, я бы тоже занялась разрушением патриархата.

– Ой, не надо, не навязывай мне свою апатию. Нет-нет-нет. Это дерьмо, может, и подействует на кого-то, но точно не на меня. Ходила ли я в модный колледж? Была ли моя семья богата? Мой отец был чертовым телемаркетологом. А моя мать убирала дома.

– Опять эта тема? – спрашивает Джой, заходя на кухню. Она в халате, волосы в хвосте, на губах блаженная улыбка. – Старый монолог о том, что бабушка была уборщицей?

– Никакой это не монолог, – говорит мама, садясь на стул. – И тебе здравствуй, Джой.

– Любое высказывание – это монолог, – бормочу я.

– Чего? – переспрашивает мама, кажется, искренне не расслышав мои слова.

– Ничего.

Мы накладываем еду в тарелки.

– В последнее время Бетти чаще дерзит, заметила? – спрашивает Джой у мамы.

– Скорее, стала угрюмее.

Джой лукаво улыбается:

– А мне нравится эта дерзкая угрюмая Бетти.

– А ты сама – почему ты все время улыбаешься? – спрашивает мама. – Выглядишь так, будто только вернулась из спа-салона.

– Я проспала четыре часа, – говорит Джой.

– М‐м. А ты уже записалась на предметы? – спрашивает мама.

В блаженной улыбке Джой появляется трещина.

– Еще нет. Но обязательно запишусь.

«Чушь собачья», – думаю я.

И возможно, они правы. Может, я и правда угрюмая и / или дерзкая. Я всегда была покладистой, милой. Никогда не огрызалась. Никогда не говорила то, что думаю. Никогда не острила и не провоцировала. Даже про себя я отгоняла эти мысли. Я всегда старалась мыслить позитивно. А теперь не уверена, какой я вообще человек.

После ужина, чтобы загладить вину за почти спровоцированную ссору, я мою посуду и убираю остатки еды. Я протираю стол, стараясь привести кухню в лучший вид, чем было до этого. Я складываю почту в стопку. Выравнивая конверты по углам, я замечаю обратный адрес на том, что лежит под рекламным буклетом. Я вытаскиваю конверт и читаю. Неровными большими буквами на нем маркером написано: «АЛ СМИТ». Город? «ЛАС ВЕГАС, НЕВАДА».

На мгновение я будто окоченевший труп. Я проверяю Джой – она в своей комнате, играет на бас-гитаре и поет «Позволь мне стать твоей супервумен» за закрытой дверью (ее новый хит) – и иду стучать в мамину дверь.

– Да-да? – спрашивает она.

Я открываю дверь. Мама сидит на кровати в очках для чтения и смотрит в экран ноутбука.

– Только что прочитала историю о собаке, которая застрелила хозяина из пистолета. Можешь поверить, что это реальность, в которой мы сейчас живем? Что такое вообще появляется в новостях?

– Как?.. Ладно, неважно. Мам, вот это действительно пугает.

– Ага, пугает. Собаки случайно застреливают людей, младенцев убивают из огнестрела. Что за больной мир…

– Не это. Это, конечно, хреново, но я говорю вот об этом.

Я протягиваю ей конверт. Она щурится, а затем округляет глаза:

– О, опять этот биомусор.

– Он знает, где ты живешь? Он уже посылал угрозы?

– Это впервые.

– Открой. Что там говорится?

Она разрывает конверт и читает послание. Со стороны я не могу разглядеть, что там написано, только вижу, что большая часть страницы пуста, а остальная заполнена капсом черным маркером. Она сминает бумагу и закрывает глаза. Она выглядит такой спокойной, но на самом деле это предвестник извержения вулкана. Я отступаю на шажок, просто на всякий случай.

– Мам, – говорю я.

– Все нормально, – отвечает она, открывая глаза. – С нами все будет хорошо. Я завтра же свяжусь с полицией и найду охранную фирму, и мы установим сигнализацию. Посмотрю мастеров на Yelp.

– Зачем? Что там написано?

– Ничего, что могло бы тебя обеспокоить. Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться.

– Дай мне посмотреть, – говорю я.

Но она качает головой, продолжая держать комок в руке.

– Там угроза? – спрашиваю я.

– Ничего там нет.

Я возвращаюсь в свою комнату, кипя от ярости. Ложусь на кровать и смотрю на окно. Не наружу, не в черную ночь, а на желтое отражение моей комнаты с моделями из бумаги на стенах. Впервые за долгое время мне хочется сбежать отсюда. Не только из этой квартиры, которую вычислил безумный Ал Смит, но и из этого города, из этого штата, из этой страны. Купить билет на самолет и спрятаться в «Доме Намасте», чтобы распевать мантры с папой. Или еще дальше – на необитаемый остров, подальше от остальных людей. Блин, это же фантазия. Я могу отправиться хоть на Луну. Хотя, конечно, как только я наконец окажусь в безопасности, появится другая проблема: мне станет одиноко.

«Хочешь отправиться на Луну?» – пишу я Майклу.

«Конечно! Уже собираю вещи».

Вот почему я люблю его. Я не писала ему два дня, а потом набираю это, и он отвечает мгновенно и положительно. Подождите-ка… Я только что сказала, что люблю его?

Я долго сижу с этой мыслью в голове. Я снимаю очки и ложусь на кровать, трещины в потолке исчезают, мир размывается до знакомой слепоты. Как странно, что мне пришла в голову фраза «Вот почему я люблю его». Я не люблю его. По крайней мере, не так, как я любила кого-то раньше. Я не скучаю по нему так сильно, как по Адриану, когда их не было рядом, и не хочу так, как меня хотела Молли. До этого момента я и вовсе не думала о сексе с ним – и это так странно. У меня никогда не было секса с мальчиком; я понятия не имею, понравится ли мне. И это же Майкл!

– Это же Майкл, – говорю я в пустоту.

А потом добавляю: «Я