Каменная сладость прощения - Лори Нелсон Спилман

Глава 27

Этим утром любые решения мне даются с трудом, будь то выбор украшений или прическа. Легинсы или юбка? Завивка или прямые волосы? Губная помада или блеск для губ? Надевать кулон или нет?

Выронив компактные румяна, я громко чертыхаюсь. Пудреница отскакивает от плиточного пола, зеркальце разбивается, а розовые крупинки пудры разлетаются по полу. Я собираю осколки трясущимися руками.

Что, если я упустила время? Может, у мамы пропали теплые чувства, привязывающие мать к дочери? Может, она совсем позабыла обо мне, приняв сторону Боба. За эти годы он мог с успехом промыть ей мозги.

Боб наверняка меня ненавидит. Меня наполняет вязкий отрезвляющий ужас, и я представляю себе с десяток пугающих сценариев. Будет ли он орать на меня? Посмеет ли ударить? Нет, я не припомню, чтобы он проявлял вспыльчивость. По сути, насколько я помню, он никогда не повышал голос. Меня до сих пор преследует воспоминание о том, как исказилось в болезненном недоумении его лицо, когда я назвала его извращенцем.

В полдевятого я в очередной раз проезжаю с разведывательной миссией мимо их дома. Пока я ехала, вцепившись в руль, руки у меня вспотели от волнения. Я надеялась, что снова увижу маму около дома. Одну. Я могла бы подойти к ней, попросить у нее прощения и покончить с этим. Но я вижу на подъездной дорожке коричневый «шевроле». Во дворе на этот раз никого.

Я притормаживаю. Мне кажется, я вижу за панорамным окном какое-то движение. Она в доме? Что, если я позвоню и дверь откроет Боб? Узнает ли он меня? Может, сказать, что я ошиблась адресом и незаметно уйти? Может, стоит подождать ее возвращения домой?

Нет. Надо сделать это сейчас. Уже вторник. У меня не так много времени.

Я оставляю машину на обочине, но на этот раз поднимаюсь по подъездной дорожке, а не пробираюсь через кусты. Дорожка немощеная, как и шоссе, и мои туфли без каблука скользят по гравию. Я недоумеваю, как по такой дорожке ходит мама. И сразу в памяти всплыла та сцена прощания в машине, взятой отцом напрокат, на этой самой подъездной дорожке. Он тогда включил заднюю передачу, и мы стали выезжать задним ходом. Мама бросилась за машиной, как собака за хозяином. Мы доехали до конца дорожки, и тут я увидела, что она поскользнулась на гравии и с рыданиями упала на колени. Отец тоже это видел, я знаю. Когда мы выехали на шоссе, он нажал на педаль газа. Повернувшись на сиденье, я с ужасом смотрела, как из-под колес в ее сторону вылетают мелкие камешки. Потом, не в силах больше смотреть на это, я снова повернулась лицом вперед.

Я обхватываю голову руками. Выкинь все из головы! Пожалуйста!

Держась за металлические перила, я поднимаюсь по расшатанным ступенькам на крыльцо. Вблизи деревянный каркасный дом выглядит хуже, чем с дороги. Серая краска кое-где отваливается, и сетчатая дверь болтается на петлях. Почему Боб не приведет дом в порядок? И зачем я нацепила на себя этот кулон? Вероятно, он стоит больше этой хибары. Странно, что после всех лет затаенной обиды я чувствую потребность защищать маму.

Сквозь закрытую дверь доносятся еле слышные голоса и смех. Узнаю голос Эла Рокера, ведущего программы «Сегодня». В памяти возникает картинка с мамой. Она наклоняется к зеркалу в ванной, нанося макияж, а через приоткрытую дверь гремят из гостиной звуки шоу «Сегодня». Интересно все-таки, повлияло ли ее пристрастие к утренним телепередачам на мою карьеру? Надеялась ли я, что однажды она меня услышит? Или, похоже, я выбрала такую работу, когда могу задавать вопросы, а не отвечать на них?

Я делаю один глубокий вдох, потом еще один. Прочищаю горло, поправляю шарф, чтобы прикрыть кулон с бриллиантами и сапфиром, и нажимаю на кнопку звонка.

* * *

На ней голубая толстовка и черные слаксы. И она маленькая. Такая маленькая. Волосы, бывшие когда-то ее главным украшением, теперь тускло-коричневые, с посеченными концами. Вокруг рта морщинки, под глазами темные круги. Изможденное лицо женщины пятидесяти четырех лет говорит о том, что жизнь у нее несладкая. Я прикрываю рот ладонью.

– Здравствуйте, – произносит она, толкая сетчатую дверь.

Мне хочется отругать ее за наивность, сказать, что нельзя открывать дверь незнакомому человеку. Она улыбается, и я замечаю пятнышки на ее когда-то безупречных зубах. Я разглядываю ее лицо, пытаясь вспомнить полузабытые черты, и нахожу их в ее светло-голубых глазах. В них, как и прежде, прячется доброта, но и что-то новое. Грусть.

Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но горло сжимает спазм. Не отрываясь, я смотрю на нее, видя по глазам, что она начинает узнавать меня.

Из ее горла вырывается стон, напоминающий первобытный вой зверя. Она делает шаг на крыльцо, и дверь за ней захлопывается. Ее хрупкое тело едва не сбивает меня с ног, когда она безудержно бросается ко мне.

– Девочка моя! – вскрикивает она. – Милая моя девочка!

Словно моментально испарились двадцать лет, и мы просто мать с дочерью, охваченные извечной инстинктивной любовью.

Она привлекает меня к себе, раскачиваясь из стороны в сторону. От нее пахнет маслом пачули.

– Ханна… Ханна, моя милая Ханна!

Мы с ней качаемся взад-вперед, как ветроуказатель. Наконец она отстраняется и целует меня в щеку, лоб и в кончик носа, как делала каждое утро перед тем, как я уходила в школу. Сейчас она плачет и каждую секунду бросает на меня взгляд, словно боясь, что все это ей снится. Если я когда-то и сомневалась в ее любви, то теперь эта мысль улетучилась.

– Мамочка… – срывающимся голосом лепечу я.

Она прикрывает рот ладонью:

– Ты здесь. Ты действительно здесь. Не могу в это поверить. Просто не могу.

Она берет меня за руку и тянет к двери. Я не двигаюсь с места. Из гостиной доносится рев телевизора. Голова плывет. Ноги, словно бетонные столбы, приросли к месту. Повернувшись, я смотрю на свою машину. Я могла бы сейчас уехать. Попросить прощения и уехать. Нет нужды возвращаться в этот дом – дом, порог которого я поклялась никогда не переступать. Дом, который папа запретил посещать.

– Я не останусь, – говорю я. – Тебе надо на работу. Я могу вернуться позже.

– Нет, прошу тебя! Я найду себе замену.

Она тянет меня за руку, но я упираюсь.

– Он здесь? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Она кусает губы:

– Нет. Он не возвращается домой раньше трех. Сейчас мы одни.

Одни. Мать и дочь. Без Боба. Как я и хотела – тогда и